Дракон-Право
Автоматическая правовая система

Ю.И. Бытко, С.Ю. Бытко

Сборник нормативных актов по уголовному праву России X–XX веков / Краткая история уголовного права России. Нормативные акты X-XVIII веков

Краткая история уголовного права России

Сборник Оглавление Назад Вперёд

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ УГОЛОВНОГО ПРАВА РОССИИ

Кто ты, Россия? Мираж? Наваждение?

Была ли ты? Есть или нет?

Омут…стремнина — головокружение…

Бездна… безумие… бред…

Все неразумно, необычайно:

Взмахи побед и разрух…

Мысль замирает пред вещею тайной

И ужасается дух

М.А. Волошин

Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь урок… мы, можно сказать, некоторым образом, народ особенный.

П.Я. Чаадаев

В данном разделе предлагается краткий исторический обзор наиболее известных и значимых для уголовного права законодательных памятников нашего государства. В основу периодизации уголовного законодательства здесь положен уровень законодательной культуры, свойственный той или иной исторической эпохе. Выделяются, в частности, следующие периоды в становлении отечественного уголовного законодательства:

Уголовное законодательство в эпоху договоров русских с греками и Русской Правды;

Уголовное законодательство в эпоху грамот и судебников;

Соборное Уложение 1649 г.;

Уголовное законодательство Петра I, Елизаветы Петровны, Екатерины II;

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.;

Уголовное законодательство в советский и постсоветский периоды[^1].

Уголовное законодательство в эпоху договоров русских с греками и Русской Правды

Если мы существуем, как полагал П.Я. Чаадаев, для того, чтобы давать миру уроки, то уж тем более мы имеем право на собственные уроки и не меньшую обязанность их изучать, чтобы иметь возможность и в дальнейшем извлекать уроки для себя и давать их другим. Безусловно, прав был Фридрих Ницше, утверждая, что «лишь поскольку история служит жизни, постольку мы сами согласны ей служить»[^2].

Иногда историю законодательства России начинают исследовать с Русской Правды. При этом создается иллюзия, будто до Русской Правды наши предки не знали письменного права. Однако это не соответствует действительности. Русское право, в том числе уголовное, берет свое начало с договоров русских князей с греками (византийцами). Древняя Русь имела с Византией весьма тесные экономические отношения, поддержание которых требовало их урегулирования правом. Конечно, и внутренняя жизнь нашего государства нуждалась в законодательной регламентации.

Договоры русских с греками — яркое свидетельство влияния византийской культуры на культуру Древней Руси, в том числе и на ее законодательство[^3].

Как справедливо отмечал М.Ф. Владимирский-Буданов — выдающийся историк России ХIХ — начала ХХ в. — эти договоры представляли собой компромисс между обычным правом русов и византийским правом, хотя в них больше следов русского права[^4].

Русские использовали греческие термины для обозначения ключевых понятий: преступление — «проказа», «съгрешение»; наказание — «казнь», «епитимия». Но здесь отчетливо отображены уголовно-правовые воззрения первобытного народа Руси[^5]. М.Ф. Владимирский-Буданов видит это, в частности, в положениях договоров об ответственности за убийство, причинение вреда здоровью, хищения имущества.

Так, согласно обычаям русских убийца должен умереть на том же месте, где совершит преступление. Под влиянием греков князь Игорь внес следующее изменение: родственники потерпевшего удерживают убийцу у себя, чтобы затем убить его. Позже греки настояли на том, чтобы казнь убийцы могла состояться только после суда. Если русский убьет грека, он должен подлежать суду русских, которые затем передавали его грекам для казни. Такой же порядок устанавливался для случая, когда грек убьет русского. Таким образом, «договоры примирили право мести, свойственное русским, с правом смертной казни по византийским законам»[^6].

В соответствии с договорами князей Олега и Игоря с греками устанавливался древний русский обычай денежного штрафа и мести[^7].

За имущественные преступления (в полном соответствии с правом первобытных народов) в договорах князей Олега и Игоря с греками предусматривался штраф в двойном размере в пользу потерпевшего, а кроме того, виновный подлежал дополнительному — телесному наказанию[^8].

В договоре князя Олега с греками допускалось убийство вора, если он сопротивлялся. Аналогичное правило допускалось и по византийским законам. Пожалуй, это первое упоминание в русском праве о необходимой обороне (выражаясь современным языком): «Когда русин украдет что-либо у христианина или христианин у русина, и пойманный на воровстве захочет сопротивляться, то хозяин украденной вещи может убить его, не подвергаясь взысканию, и возьмет свое обратно; но должен только связать вора, который без сопротивления отдается ему в руки. Если русин или христианин, под видом обыска, войдет в чей дом и силою возьмет там чужое вместо своего, да заплатит втрое»[^9].

Оценивая значение договоров русских князей с греками, М.Ф. Владимирский-Буданов делает три важных вывода: во-первых, этими договорами определяется исходный момент развития русского права; во-вторых, основные уголовно-правовые понятия тождественны у людей всяких ступеней развития, о чем свидетельствует тот факт, что легко удалось согласовать первобытное право Руси «с правом народа такой дряхлой цивилизации, какими были византийцы»; в-третьих, уголовное право исходит из общих законов физической и психической природы человека[^10].

Можно было бы предложить и четвертый вывод — частное начало в уголовном праве эпохи договоров русских с греками занимало значительное место (право потерпевшего преследовать и наказывать преступника под патронатом общины, а позднее госудаства).

Русская Правда — один из самых древних памятников права русского государства. Никто не может назвать точную дату ее появления на свет. Одни историки называют не только год принятия Правды — 1072, но и место, где ее текст якобы утвердил съезд князей — Вышгород[^11]; другие считают, что это произошло между 1036 и 1054 гг. 12 Во всяком случае достоверно известно, что Правда в первоначальной редакции возникла в XI в. и ее принимали и изменяли князь Ярослав, его сыновья (Ярославичи), Владимир Мономах[^13].

Известны три редакции Русской Правды[^14]: Правда Ярослава (Древнейшая Правда), Правда Ярославичей, или Пространная Правда; Третья Правда, под которой имеют в виду статьи Пространной Правды, применявшиеся вплоть до принятия в 1497 г. Судебника царя Ивана III.

По существу, это не один, однажды принятый законодательный акт, а динамично развивающееся на протяжении нескольких столетий законодательство Древней Руси. Нормы Правды Ярослава, имевшие своим источником старинные обычаи[^15], возникли до установления государственной власти и принятия христианства. Здесь регламентируется правовое положение патриархальных рабов — челяди, взаимоотношения свободных и вооруженных «мужей» внутри «мира», дружины и т. п., но нет упоминания о феодально зависимых крестьянах[^16].

Между тем Пространная Правда — это уже свод развитого феодального права, в котором нашли отражение нормы уголовного, гражданского права, а также процесса. Она основана на тексте Краткой Правды, уставе Владимира Мономаха, нормативных актах других киевских князей XI–XIII вв.[^17].

Оригинальность Правды заключается в том, что она включала в себя нормы нескольких отраслей права — уголовного, гражданского, процессуального. Безусловно, для нас особый интерес представляют нормы Русской Правды, предусматривающие уголовную ответственность.

Более полное представление о содержании Русской Правды можно получить, анализируя ее нормы под углом зрения того, какое содержание древний законодатель вкладывал в привычные для нашего слуха фундаментальные понятия уголовного права: преступление, наказание и его виды, объекты уголовно-правовой охраны, соучастие, множественность преступлений и т. д.

Понятия *"преступление"* в Русской Правде не было, как не было его и в договорах русских князей с греками. Под преступлением в то время понималась обида, что, однако, не свидетельствует о превалировании частного начала над публичным в этом законодательном памятнике, хотя, конечно, частное начало здесь занимало значительное место. Признаки преступления (обиды) также не назывались. Впрочем, это будет характерно для отечественного уголовного законодательства на протяжении многих последующих столетий.

Что касается объектов уголовно-правовой охраны, то древнее уголовное право защищало не только права физических лиц, но также права государства, общественных союзов. Однако холоп не считался объектом уголовно-правовой защиты: он мог быть убит и убийца не нес за это ответственности. Вместе с тем убийство его без вины считалось деянием, влекущим штраф (урок) хозяину, а князю — виру 12 гривен, как за причинение вреда имуществу. И в то же время дифференцировано наказание за убийство по признаку социальной принадлежности потерпевшего.

Русская Правда классифицирует преступления по объекту следующим образом: преступления против личных прав — убийство, разбой. Убийство — это лишение жизни вообще; разбой — это убийство предумышленное или «душегубство».

Увечье по краткому тексту Русской Правды считалось преступлением против жизни, поскольку потеря руки, ноги, т.е. увечье, означало гражданскую смерть, так как увечный не мог себя защитить[^18].

За иные преступления против здоровья — раны, побои, удары устанавливалось менее строгое наказание — 3 гривны.

Русская Правда особо не отличает оскорбление действием от преступлений против здоровья. Однако оскорбление действием считалось более тяжким преступлением, чем преступление против здоровья. Например, если за отрубание пальца устанавливался штраф 3 гривны, то за вырывание усов — 12 гривен (ст. 28, 67). Видимо, вырывание усов считалось тягчайшим унижением мужского достоинства. Спустя столетия, оценка этого преступления, как весьма тяжкого, не изменится.

Преступления против свободы Русская Правда подразделяла на продажу в полное холопство полусвободного человека и лишение свободы по ложному обвинению.

Что касается имущественных преступлений, то Русская Правда признавала одинаково опасными кражу и грабеж, но разбоем считалось убийство из корыстных побуждений, т.е., разбой относился к преступлениям против жизни (ст. 7 Пространной редакции Русской Правды)[^19].

К преступлениям против веры относились: моление в рощах или у воды, ограбление трупов, посечение крестов, введение в церковь собаки или птицы, волхвование (волшебство, т.е. общение с миром невидимым)20.

Преступлениями против семьи и нравственности признавались: брак с близкими по крови; двоеженство; двоемужие — наказывались и женщина, и ее второй муж; самовольный развод; принуждение родителями детей к браку с кем-то или отказ им к вступлению в брак; супружеская измена; изнасилование; похищение девиц; скотоложество[^21].

В древнерусском праве уголовное наказание именовалось словами «казнь», «месть». В период до Русской Правды наказанием являлась месть. Для мести было характерно следующее: во-первых, месть была обязательна; во-вторых, мстить обязаны были родственники убитого; в-третьих, месть имела и частный, и общественный характер, т.е. осуществлялась и от имени родственников потерпевшего, и от имени общины; в-четвертых, месть осуществлялась или до суда, но с последующим оправданием мести судом, или после суда, признававшего необходимость мести. Месть существовала до конца ХI в., однако если по Правде Ярослава мстить обязаны были «сестрину сынови», то по Пространной Правде — «братни сынови» (ст. 81), что свидетельствует об отмирании матриархата и превалировании патриархата.

В последующем месть была заменена денежным штрафом, который делился на штраф уголовный (в пользу власти) и штраф — вознаграждение потерпевшего. Так, за убийство виновный подвергался вире — штрафу в пользу князя и головничеству — штрафу в пользу родственников убитого; за другие преступления назначалась продажа (князю) и урок (потерпевшему)[^22].

Иногда вира взыскивалась не только с виновного, но и общины — верви, к которой принадлежал убийца. Это могло быть в двух случаях: если убийство являлось непредумышленным и виновный состоял с вервью в круговой поруке; если убийство предумышленное, но община не хотела выдавать убийцу.

Что касается продажи и урока, то продажа устанавливалась в постоянной сумме — 12 гривен за самые различные преступления — и за убийство вора, и за оскорбление чести, и за порчу межи. За менее опасные преступления она составляла 3 гривны и за самые маловажные — 60 кун или резан.

Позже — в период Третьей Правды — вира заменена наказанием, которое называлось поток и разграбление. В частности, в отличие от Правды Ярослава, Пространная Правда различала убийство в честной схватке, открыто, и убийство тайное, при совершении злого дела. Так, убийство в разбое признавалось наиболее тяжким преступлением, совершение которого не позволяло преступнику рассчитывать на помощь общины при выплате виры — он отдавался на «поток» и «разграбление». Поток представлял собой лишение виновного личных прав, т.е. фактически изгнание из общины. Он не считался гражданином и с ним можно было сделать все, что угодно, т.е. он не защищался законом или общиной.

Разграбление означало лишение виновного имущественных прав — изъятие всего имущества преступника и обращение в холопы его жены и детей.

Следует иметь в виду, что поток и разграбление — это одно, а не два вида наказания. М.Ф. Владимирский-Буданов считал, что из потока и разграбления развились уже в эпоху Русской Правды все виды уголовных кар[^23].

Речь, в частности, идет о таких наказаниях, связанных с лишеним свободы, как: изгнание и ссылка; заключение в двух видах — в «железе» (цепи) и в «погреб»; заточение — заключение, сопряженное со ссылкой; обращение в рабство. Наказаниями, сопряженными с причинением вреда здоровью, являлись: смертная казнь, которая, как утверждали арабы, применялась на Руси в древнейшие времена[^24]. Князь Владимир Святославович ввел смертную казнь, но вскоре отменил ее якобы по совету своих подчиненных, посчитавших ее экономически невыгодной[^25] (это, примерно, 1100–1141 гг.).

И, тем не менее, людей на Руси казнили, о чем свидетельствует М.Ф. Владимирский-Буданов, утверждающий, что еще в 1230 г. «жгли людей за людоедство (во время голода)»[^26]. В то же время, по его мнению, «смертная казнь противоречила национальным воззрениям русских и последующее чрезмерное развитие ее можно объяснить лишь внешними влияниями, сначала и более всего византийского права, а потом татарских обычаев[^27]. Между тем, есть и другие мнения.

Н.С. Трубецкой, в частности, указывает, что разрушение единства религии, культуры, быта и государственного строя под влиянием европеизации России в петровскую и послепетровскую эпоху, которую он именует «романо-германским игом», в противоположность игу татаро-монгольскому, неизбежно сопровождалось трансформацией основ государственности, в результате которой возобладала голая сила принуждения. На этом фоне, по его мнению, «татарская школа была вовсе уж не так плоха»[^28].

Наш современник В.А. Рогов высказал иное мнение, а именно: юридическая смертная казнь была закреплена впервые в Двинской уставной грамоте (1397–1398 гг.)29. Затем она предусматривалась в статьях о государственной измене в Псковской Судной грамоте (1467 г.), а позже перешла в Судебник 1497 г. Что касается казней, имевших место в более ранние эпохи, то, по мнению В.А. Рогова, они базировались на существовании так называемой «надзаконной» сферы деятельности князей, которые, соотнося свою политику с нормами нравственности, имели право на вынесение смертных приговоров.

Этот вывод несколько не согласуется с исследованиями выдающегося русского философа В.С. Соловьева, который писал об отношении к смертной казни в Древней Руси следующее: «В ответ на увещания греческих епископов, уговаривавших его (Новокрещенного князя Владимира. — Ю.Б.) казнить злодеев, он не говорил, что ему их жалко, а сказал: «боюся греха», т.е. боюся поступать противно тому, что должно по высшему нравственному началу. В отличие от своих мнимо христианских наставников он боялся греха больше, чем разбойников…»[^30].

Таким образом, В.С. Соловьев обращает внимание на весьма важное обстоятельство: во времена Новокрещенного Владимира, как и позже — в эпоху Владимира Мономаха[^31], русские князья исповедовали истинную, еще не искаженную, так сказать, первозданную христианскую религию, которая считала страшным грехом человека присваивать себе функции Бога и на этом основании предавать другого человека смерти. Византия к тому времени уже была дряхлой империей и здесь догматы христианской религии были значительно искажены, почему греческие священники уже были готовы к применению смертной казни, а наши князья — нет. И лишь позже, когда Россия стала тяготеть к Западу (Иван Грозный и особенно Петр I и его преемники), мы «пропитались» искаженной уже к тому времени христианской религией, страх перед смертной казнью, как грехом перед всевышним, исчез, и поэтому она получает и одобрение среди простых смертных, и законодательное закрепление[^32].

Из вышесказанного следует извлечь урок методологического характера — при изучении истории культуры народа, в том числе и истории законодательства, нельзя игнорировать религиозные воззрения этого народа, как и степень их влияния на весь уклад общественной и государственной жизни в ту или иную эпоху. В.А. Рогов, думается, упустил это из виду, поэтому его объяснения причин юридического закрепления смертной казни только в законодательных памятниках Руси XIV в. кажутся неубедительными. Ближе к истине в объяснении генезиса этого явления все-таки В.С. Соловьев.

Следует обратить внимание на следующие тенденции в развитии уголовного законодательства в эпоху Русской Правды. В связи с постепенным ослаблением общинных связей и усилением княжеской власти Пространная Правда, хотя и устанавливала коллективную ответственность общины за преступления ее члена, но только в случаях, когда преступник участвовал, т.е. мог нести финансовые тяготы вместе с общиной (ст. 8).

В связи с усилением княжеской власти и дифференциацией ее влияния в рамках княжеской дружины при князе Всеволоде Ярославиче, а также выделении особой группы господствующего класса феодалов, принадлежавших к младшей дружине, ст. 11 Пространной Правды устанавливала различные ставки штрафов за убийство представителей различных социальных групп, связанных с княжеским хозяйством: «Аже в княжи отроци, или в конюсе, или в поваре, то 40 гривен» (ст. 11).

Дифференцировались штрафы за убийство и других представителей княжеской администрации, но с учетом их социального положения — распорядителей работ по пашне (ст. 13), рядовичей (ст. 14), ремесленников, смердов, холопов (ст. 15).

О наметившейся дифференциации ответственности с учетом сословной принадлежности и потерпевшего от преступления, и преступника свидетельствует ст. 46 Пространной Правды: хищение имущества у князя наказывалось строже, чем хищение у другого собственника. Вместе с тем, если кражу совершил холоп, не имеющий возможности платить «продажу», то за него должен платить его господин, но уже в размере двойной стоимости похищенного. Здесь выражена мысль о том, что вред, причиненный холопом, более тяжел, обиден, значителен, чем вред, причиненный свободным человеком (ст. 99, 100 Пространной Правды).

Крещение Руси, совершенное, как известно, под влиянием соседней Византии, не могло не отразиться и на трансформациях отечественного законодательства, в том числе и уголовного. В частности, в русские Кормчие книги включались такие законодательные акты Византийской империи, как «Эклога» (VIII в.), «Закон Судный людем»[^33], «Прохирон» (свод законов Византийской империи конца IX в.), извлечения из Пятикнижия Моисея[^34]. В этом контексте важно обратить внимание на генезис смертной казни на Руси: «Эклога» и «Прохирон» предусматривали не только членовредительство (отсечение руки, отрезание носа, оскопление и т.п.), но и смертную казнь, что не было свойственно русскому законодательству.

Весьма важным с точки зрения влияния на последующее развитие отечественного уголовного законодательства и теории уголовного права являлось следующее положение Пространной Правды. Для опровержения ложного обвинения в убийстве необходимо было выставить не менее семи послухов, которые, не являясь свидетелями преступления, свидетельствовали лишь о доброй жизни обвиняемого (ст. 21). Это не что иное, как отражение в законе теории опасного состояния личности — для подтверждения выдвинутого обвинения в убийстве достаточно было свидетельств послухов о «недоброй» жизни обвиняемого. В то же время, с точки зрения сегодняшних воззрений, расценивается данное положение как законодательное закрепление так называемой «оценочной концепции» вины, в соответствии с которой деяние следует считать виновно совершенным, если оно является свидетельством отрицательного отношения деятеля к социальным ценностям. Видимо, процедура установления вины с использованием показаний «послухов» легла в последующем в основу так называемого «облихования», объявления человека ведомым лихим, о чем пойдет речь далее.

Законодательство этого периода еще находилось под сильным влиянием языческих обычаев. Так, для определения виновности или невиновности в случаях, когда обвиняемый в убийстве или крупной краже не мог найти послухов, предусматривались ордалии — испытание железом: обвиняемый должен был взять в руки раскаленное железо. Вопрос о виновности решался по степени ожога (ст. 21, 22 Правды)

В конце XIV– начале ХV в. в соответствии с другим нормативным актом — «Мясниковским списком Кормчей» — испытание железом заменено испытанием полем — единоборством, схваткой, победитель которой объявлялся невиновным[^35]. При менее значительных кражах и колдовстве обвиняемый мог быть присужден к испытанию водой — невиновным считался тонущий (ст. 22 Пространной Правды).

По сравнению с Правдой Ярослава, в Пространной Правде обнаруживается тенденция к сужению числа оскорбительных действий за счет отнесения некоторых из них к числу причиняющих физический вред (ст. 31 Пространной Правды).

В Пространной Правде акцент при оценке степени общественной опасности деяния делается на объективные признаки деяния — способ и место его совершения: повышенно общественно опасными признавались кража ночью из дома (ст. 40), кража из закрытого помещения — скота из хлева, продуктов питания и изделий ремесла из клети (ст. 41). Менее строго наказывалась кража скота в поле (ст. 42).

В XII–XIII вв. сильное влияние на законодательство оказывали церковные установления, чего не было в Правде Ярослава. Показательна в этом отношении ст. 9 Устава князя Владимира Святославича, которая признавала преступлением внебрачную любовную связь. Муж мог предать смерти жену и ее любовника, если уличал их в прелюбодеянии: «если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих» (ст. 22 гл. ХXII Устава).

Изнасилование девицы влекло обязательство жениться на ней без права расторжения брака. Изнасилование же обрученной наказывалось смертной казнью. Смертной же казнью, в подражание византийским законам, каралось и кровосмешение (половые связи между близкими родственниками), и волхвование, чародеяние, ведьство, врачевание без разрешения церкви, клевета, избиение сыном матери или отца, скотоложество (совокупление с животным).

Субъектом преступления в соответствии с Русской Правдой мог быть только человек, однако возраст уголовной ответственности здесь не определялся, как, впрочем, и в более ранних договорах князей с греками, и более поздних актах вплоть до ХVII в.

Вменяемость в качестве второго признака субъекта (по нашей терминологии) не упоминалась, хотя, как считают историки права, это имелось в виду, поскольку, например, присвоение найденного имущества признавалось преступлением только тогда, когда виновный «заповедал», т.е. осознавал, заведомо, иными словами, до того, знал неправоту действия[^36].

Об уголовной ответственности только за осознанное действие говорит и то, что исключалась ответственность за причинение вреда здоровью в состоянии аффекта: «если кто ударит батогом … а оскорбленный, не стерпевши того, ткнет мечом, то вины ему в этом нет». М.Ф. Владимирский-Буданов совершенно прав, утверждая, что такое деяние нельзя считать актом необходимой обороны, поскольку последняя осуществляется для отражения нападения, между тем действие в состоянии аффекта есть не что иное, как месть за обиду[^37].

Русская Правда еще не знает, выражаясь современным языком, соучастия в преступлении с распределением ролей. Все случаи совершения преступления двумя и более преступниками расценивались как деяния преступного сообщества и поэтому все соучастники наказывались одинаково и достаточно сурово — штраф при совершении преступления в соучастии увеличивался втрое (ст. 31 и 40 Правды Ярослава).

Русская Правда устанавливала разное наказание за покушение на преступление и оконченное преступление. Статья 24, например, устанавливала наказание — штраф в размере гривны кун за обнажение меча, т.е. за покушение на причинение вреда. Между тем ст. 25 предусматривала гораздо более строгое наказание за оконченное преступление — за нанесение удара — штраф в виде 12 гривен.

Выдающийся отечественный теоретик уголовного права Н.С. Таганцев считал, что в «Русской Правде» впервые было закреплено положение о повторении преступлений, как отягчающем обстоятельстве[^38]. Современные российские исследователи не согласны с таким выводом и полагают, что законодательное закрепление повторности преступлений на Руси относится к более позднему периоду — ко времени становления централизованного государства. В частности, В.И. Попов и В.Д. Филимонов считают, что впервые понятие «повторение преступлений» было сформулировано в 1397 г. в ст. 8 Псковской Судной грамоты и в ст. 5 Двинской уставной грамоты[^39]. Такого же мнения придерживается и автор этих строк, посвятивший истории понятия «рецидив преступлений» в отечественном уголовном законодательстве специальную работу, к которой и отсылаем любознательного читателя[^40].

Уголовное законодательство в эпоху грамот и судебников

После битвы на Куликовом поле начинается качественно новый этап в развитии нашего государства и права. Л.Н. Гумилев писал: «До 1380 г. говорили: «Московиты, тверичи, рязанцы, смоляне, новгородцы, и только в 1380 г. представители всех этих княжеств пошли на Куликово поле, откуда вернулись уже русскими. В княжение Дмитрия Донского, Василия I и Василия Темного набухшая пассионарность превратила Древнюю Русь в Великую Россию. Времени на эту перестройку понадобилось относительно немного — 70 лет»[^41]. Однако еще в течение примерно ста лет в России продолжали применяться нормы Русской Правды, хотя в середине ХV в. были приняты важнейшие законодательные акты.

К ним прежде всего следует отнести Новгородскую Судную грамоту, Псковскую Судную грамоту, Двинскую Уставную грамоту.

Точное время составления Новгородской Судной грамоты неизвестно. Это случилось в перид с 1440 по 1456 гг.42 Документ содержит главным образом гражданско-правовые и гражданско-процессуальные нормы. Лишь ст. 10 может быть в определенной части признана уголовно-правовой. В ней регламентировался порядок разрешения земельных споров, осложненных нападением («наездом» одной из спорящих сторон на другую) и грабежом. Статья предписывала первоначально решать вопрос об ответственности за «наезд» и грабеж (штраф с учетом сословного положения виновного), а уже в последующем — разрешать спор о земле.

Псковская Судная грамота по праву считается крупнейшим памятником феодального права эпохи феодальной раздробленности России[^43]. Для нас этот закон представляет большой интерес, поскольку он содержит значительное число уголовно-правовых норм. Год ее принятия также неизвестен, но предположительно — это 1462–1471 гг.44 Данный законодательный акт достаточно адекватно отражает основные черты государственности феодальной России, в том числе и Псковской земли в XIV–ХV вв.

Обращает на себя внимание следующее обстоятельство: здесь отсутствуют многие нормы Русской Правды, в том числе и в Пространной ее редакции — о наказаниях за убийство, телесные повреждения, об охране собственности, о смердах, закупах, холопах и т.д. Историки объясняют это тем, что соответствующие нормы были достаточно хорошо разработаны в Русской Правде и признавались в то время во всех (или многих) русских княжествах[^45].

Всего в Псковской Судной грамоте 120 статей, из них 12 имеют чисто уголовно-правовой характер[^46]. Остальные являются гражданско-правовыми или процессуальными. В этом отношении Грамота сходна с Русской Правдой.

Псковская Судная грамота — памятник более поздний, чем Новгородская, однако архаизмов не лишенный. В частности, в одной статье (ст. 1) описаны, выражаясь современным языком, составы многих преступлений — кражи, грабежа, разбоя, находки однако, без отягчающих обстоятельств. В части второй этой же статьи установлена более строгая ответственность за наиболее опасные преступления — разбой, под которым Грамота понимала фактически два преступления — неспровоцированное убийство с целью грабежа, вооруженную засаду с той же целью.

С точки зрения уровня законодательной техники Грамота была достаточно несовершенной, о чем свидетельствует следующее: здесь не формулировались понятия преступление, наказание; статьи располагались бессистемно в связи с тем, что не существовало еще понятие объект преступления. Поэтому, например, составы общеуголовных преступлений (кражи, поджога, конокрадства) располагались рядом с составами особо опасных государственных преступлений (измена). Четкой грани между уголовно-правовыми, административно-правовыми и гражданско-правовыми нормами в Грамоте нет.

Существенные изменения здесь, по сравнению с Русской Правдой, внесены в систему уголовных наказаний, которая стала более жесткой. Так, если Русская Правда знала два вида взысканий за преступления — штраф в пользу князя (вира, продажа) и компенсация потерпевшему (головничество, урок), то Псковская Судная грамота предусматривала иное — продажа распределялась между князем, посадниками и Псковом (государством). В то же время денежная компенсация потерпевшему была обязательной только по некоторым преступлениям — побоям (ст. 111), хищениям (ст. 112), разбою.

Грамота предусматривала наказание, которого не знала Русская Правда — смертную казнь: «…тем живота не дати» (ст. 7), хотя штраф как вид наказания представлен достаточно широко. Но ошибочно было бы считать, что это первый законодательный акт, в котором предусматривается смертная казнь. Впервые она была закреплена в Двинской Уставной грамоте (1397–1398 гг.).

По Псковской Судной грамоте, смертная казнь предусматривалась за преступления, считавшиеся в то время наиболее опасными, — измена, поджог, конокрадство, квалифицированная кража, кримская татьба (последняя историками толкуется по-разному: кража из кремля, церкви, помещения). Вместе с тем имущественные наказания преобладают над карами уголовными. Характерно и то, что штрафы дифференцировались с учетом имущественного положения виновного; чем более состоятельным был преступник, тем более солидным должен был быть штраф (ст. 7 Псковской Судной грамоты).

При решении вопроса о виновности или невиновности сохранялись рудиментарные правила, например, поединок между обвиняемым и потерпевшим (обвинителем). Любопытно, что Псковская Судная грамота предусматривала поединки не только между мужчинами, но и женщинами. Причем замена на поединке женщины наймитом не допускалась: «А жонки з жонкою присужать поле, а наймиту от жонки не быти ни с одну сторону» (ст. 119).

По-прежнему частное начало в вопросе о возбуждении уголовного преследования и наказании преступника занимает значительное место. Но характерно то, что в первую очередь это начало отмирает в отношении татьбы (кражи) и только позже — в отношении убийства. По делам об убийствах допускалось мировое соглашение, в котором оговаривался не только штраф, но и уголовное наказание, обычно тюремное заключение.

Весьма интересным (с точки зрения выявления трансформаций уголовного законодательства нашего государства) является сравнительный анализ норм Русской Правды и Псковской Судной грамоты по вопросу об убийстве кровного родственника. Русское обычное право (право до Русской Правды) возлагало обязанность мстить на род убитого. Пространная редакция Русской Правды позволяла вмешиваться в решение данного вопроса князю. Фактически это означало отмену кровной мести. Псковская Судная грамота предусматривала обязательное участие князя в рассмотрении дел об отцеубийстве и братоубийстве. Таким образом, частное начало применительно к преступлениям этого вида постепенно уступало место публичному началу, которое существует и сегодня.

Вместе с тем мировые соглашения по уголовным делам, как признак частного начала в уголовном праве, допускались даже в конце ХVII в. по делам о преступлениях против личных прав и в отношении лиц, не имевших репутации «заведомых» воров и разбойников[^47].

Дефицит пространства данной работы не позволяет подробно проанализировать содержание Двинской Уставной грамоты. Однако ее полное игнорирование вряд ли было бы оправданным, поскольку умолчание о некоторых сформулированных в ней положениях обеднило бы представление читателя об отечественном уголовном законодательстве в его динамике.

Прежде всего это — самый древний из дошедших до нас законодательных актов Московского государства (примерная дата появления на свет — 1397–1398 гг.).

Как отмечалось, есть предположение о том, что в этой Грамоте впервые в истории нашего государства на законодательном уровне вводится смертная казнь как вид уголовного наказания.

Есть мнение о том, что Двинская грамота допускала обращение в *рабство *вора-рецидивиста. Повод для такого вывода А.А. Зимин и А.Г. Поляк усмотрели в следующем положении ст. 5 Грамоты, устанавливавшей ответственность за неоднократно совершенную кражу: «… а вдругие уличат, продадут его не жалуя; а уличат втретии, ино повесити…»[^48]. Между тем М.Ф. Владимирский-Буданов считал, что в этом случае речь шла о конфискации имущества, но не о продаже в рабство[^49], что вполне согласуется со смыслом слова «продажа» в тот период времени — это имущественное ущемление виновного. Достаточно вспомнить, что в соответствии со ст. 1 Русской Правды, ст. 4 Псковской Судной грамоты, продажа являлась синонимом «урока», т.е. штрафа в пользу князя[^50].

Интерес представляет и положение ст. 5 грамоты о *клеймении *воров, как представлявших, очевидно, по мнению законодателя, повышенную общественную опасность: «а татя всякого пятнати». Клеймение преступников — это своеобразное обозначение наличия у лица судимости. Мы вправе считать названное положение прообразом института судимости в действующем уголовном законодательстве РФ.

Далее дается краткий анализ следующих, с нашей точки зрения, наиболее значительных правовых актов эпохи становления Московского государства: Судебник 1497 г. царя Ивана III, Судебник 1550 г. царя Ивана IV — Грозного51*, Медынский губной наказ, Соборное Уложение 1649 г. *

С конца ХV– середины ХVII в. частное начало в уголовном праве окончательно уступает место публичному (государственному), поэтому преступление понимается как деяние антирелигиозное и противогосударственное. Не случайно особо опасными преступниками, за преступления которых полагалась смертная казнь, по Судебнику 1497 г. считались: «государский убойца» (убийца своего господина), крамольник (выступающий против государственных устоев), церковный тать, головной тать (в науке понимается по-разному — убийца, вор-убийца, похититель холопов), подымщик (поднимающий кого-то против основ государственного строя), зажигальник (совершивший поджог).

Достаточно общественно опасной Судебник 1497 г. считал квалифицированную кражу: если ординарная кража наказывалась битьем кнутом в общественном месте (торговая казнь, ст. 10), то квалифицированная (церковная, головная, совершенная во второй раз, совершенная ведомым лихим человеком) — смертной казнью.

Справедливости ради надо сказать, что хотя торговая казнь и не признавалась смертной казнью, однако часто ее исполнение заканчивалось смертью виновного — число присужденных ударов иногда доходило до 400, хотя битьем «нещадным» считались 50 ударов[^52].

Заслуживает внимания и Судебник 1550 г., поскольку здесь мы обнаруживаем несколько новелл. Во-первых, хотя понятие преступления не формулировалось и поэтому его существенные признаки не назывались, оно обозначалось или через название конкретного преступления (татьба, мошенничество и т. п.), или через наименование деятеля (зажигальник, подметчик и т. п.).

Во-вторых, здесь впервые установлены временные пределы действия уголовного закона. В соответствии со ст. 97 и 98, преступность деяния определялась тем законом, который действовал во время совершения деяния: «А которые дела преж сего Судебника вершены, или которые не вершены в прежних во всяких делах… судити по тому, как те дела преж сего сужены, вершены. А вперед всякие дела судити по сему Судебнику и управа чинити по тому, как царь и великий князь в сем Судебнике с которого дни уложил». Об обратной силе закона здесь ничего не говорилось, поэтому из смысла приведенной формулы следует сделать вывод, что уголовный закон обратной силы не имел.

В-третьих, установлена ответственность за деяния, которые раньше преступлениями не признавались. Так, ст. 3 впервые предусматривала уголовную ответственность за вынесение неправосудного приговора за взятку. Причем наказание строго дифференцировалось с учетом сословной принадлежности виновного: вопрос об уголовной ответственности высших должностных лиц — судей — решал князь; дьяк-взяточник за фальсификацию протокола судебного заседания подлежал тюремному заключению: «…да кинути его в тюрьму» (ст. 4); подьячий за такое преступление подвергался торговой казни.

В-четвертых, новыми являлись еще два состава преступления против правосудия — ложное обвинение в должностном преступлении, за которое предусматривалось наказание в виде торговой казни или помещения в тюрьму, и ябедничество — ложное обвинение судей в вынесении неправосудных актов.

В-пятых, впервые введено наказание, которое сегодня именуется «лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью»: «…а подьячего казнити торговой казнью да выкинути из подьячих, и ни у кого ему в подьячих не быти» (ст. 28).

В-шестых, и это представляет особый интерес: в ст. 25 Судебника впервые предпринята попытка различить два сходных преступления — грабеж и разбой. Грабеж определялся как открытое хищение имущества без насилия; разбой — как хищение, сопряженное с насилием.

В-седьмых, впервые предусматривалась уголовная ответственность за мошенничество, которое приравнивалось по степени общественной опасности к краже.

В-восьмых, Судебник 1550 г. предусмотрел членовредительство как вид уголовного наказания за кражу: в соответствии со ст. 60 первая кража наказывалась битьем кнутом и изгнанием «из земли вон»; за вторую полагалось то же наказание, плюс — отсечение руки; за третью кражу — битье кнутом с последующей смертной казнью.

Возмездие (месть) является в этот период времени главной целью уголовного наказания. Но формируется и другая цель — устрашение тех, кто склонен к совершению преступлений. В связи с этим система наказаний становилась весьма жестокой. Круг уголовных наказаний в Соборном Уложении значительно расширен и в качестве таковых могли назначаться: смертная казнь; квалифицированная смертная казнь; лишение свободы с помещением в тюрьму без указания срока судом — «на сколько государь укажет» (ст. 9 гл. I); тюремное заключение на месяц или шесть месяцев; битье «батогами» (кнутом); торговая казнь — битье кнутом в общественном месте; членовредительство; лишение права занимать определенные должности (ст. 5 гл. Х). Санкции многих статей являлись абсолютно определенными.

Н.Д. Сергеевский писал по поводу суровости уголовных наказаний в ту эпоху: «В высшей степени суровы картины уголовного правосудия ХVII века: бесчеловечны казни, безжалостны телесные наказания»[^53]. Данная оценка верна, однако на фоне уголовного законодательства стран Западной Европы того периода и практики применения там смертной казни Российское государство выглядело как весьма либеральное по отношению к преступникам, и поэтому недостаточно обоснованными представляются утверждения некоторых современных историков об «ужасающих» репрессиях в России в исследуемый период времени.

С.В. Познышев, сравнивая Германскую Каролину (свод общегерманских уголовных законов, принятый в 1532 г. и действовавший до конца ХVIII в.) с Судебником Ивана III 1497 г., отмечает, что Каролина предусматривала смертную казнь в 44 случаях, тогда как Судебник — лишь в 1054. В свое время С.Н. Викторский подсчитал, что смертная казнь предусматривалась по 63 статьям Соборного Уложения 1649 г. 55.

Наш современник В.А. Рогов провел, как представляется, более точные подсчеты и установил, что названный законодательный акт предусматривал смертную казнь не более чем за 25 преступлений причем, в основном — за различные виды убийств, преступлений против церкви и государства[^56]. Потрясает воображение следующее сообщение названного выше автора: по признаниям немецкого судьи фон Карпцова, действовавшего в правление Карла V (первая половина ХVI в.), «через его руки» во время судебной деятельности «прошло» около 20 тыс. смертных приговоров[^57].

В.А. Рогов приводит любопытную таблицу казней в Европе в ХVI в.: в Германии при Карле V казнено до 100 000 человек; в Англии при Генрихе VIII повешено 70 000 «упрямых нищих» (численность населения Англии в то время составляла 4, 5 млн человек). При его дочери Елизавете I казнено 19 000 человек. В ХVI в. в Германии за религиозные преступления казнено 100 000 человек. В Англии за первую половину ХVI в. казнено 72 000 человек.

В то же время А.А. Зимин отмечает, что Иван III чаще прибегал к опале, чем к смертной казни[^58]. С этим согласуется сообщение и стороннего наблюдателя: Адам Олеарий — голштинский посланник в России в середине 30-х годов ХVII в. — пришел к заключению о том, что смертная казнь в России применялась не так часто, как принято считать[^59].

Несравнимы с российскими и разнообразные, утонченные способы лишения преступников жизни в Западной Европе[^60]. Российское уголовное право, к сожалению, переняло от Запада изуверские способы казни преступников. В Петровском Артикуле воинском фигурирует, в частности, такой его вид, как сожжение[^61]. Но ведь известно, что сожжение еретиков — это изобретение католиков, но не русских самодержцев и их Фемиды.

Преувеличивать уровень жестокости уголовного законодательства в исследуемый период времени в России, в сравнении с Европой, не следует. Вместе с тем объективность обязывает констатировать, во-первых, что в ХV-ХVII вв. нарастают репрессивные направления в уголовном праве, о чем свидетельствует, в частности, рост числа телесных наказаний[^62]; во-вторых, наряду с этой набирает силу и другая тенденция — расширение круга наказаний, угрожающих материальному благосостоянию преступников[^63].

Жестокость Ивана Грозного, безусловно, явление для России исключительное даже в сравнении с жестокостью Петра I. Иван Грозный, видимо, страдая серьезным психическим заболеванием, часто казнил людей, имея в качестве доказательства виновности только их признательные показания, полученные в процессе беспрецедентных пыток. Царь вместе с сыном любили наблюдать картины пыток, нередко командовали действиями палачей и избирали самые мучительные способы умерщвления своих жертв. Однако даже Иван Грозный «не дотягивает» по уровню жестокости до западноевропейских самодержцев того времени. Анри Труайя — французский писатель русского происхождения, известный исследователь российской истории — сообщает о жертвах Ивана Грозного: пять тысяч сто семь новгородцев; двадцать человек села Коломенское, восемьдесят четыре и еще трое, которые скончались после того, как им отрубили руки; список из трех тысяч сорока восьми имен и другой список из трех тысяч семисот пятидесяти имен казненных людей[^64].

Безусловно, даже эти неполные списки безвинно убиенных Иваном Грозным наших соотечественников потрясают воображение. Однако на фоне деятельности только одного немецкого судьи эпохи Германской Каролины (вынес, как отмечалось, 20 000 смертных приговоров) наш отечественный узурпатор выглядит сравнительно «мягкосердечным».

Обращает на себя внимание следующее обстоятельство: несмотря на то, что частное начало утрачивает свое значение в уголовном праве, несмотря на совершенствующуюся законодательную технику, понятие преступления в законодательных актах по-прежнему не формулируется. Более того, перечень преступных деяний расширился, но не был исчерпывающим. Преступлениями считались: церковная кража, крамола, подлог по службе, вынесение неправосудного решения (надо думать, речь шла не только об итоговых документах по гражданским делам, но и о приговорах), взяточничество, лжесвидетельство, ябедничество, мошенничество, грабеж, подмет (лживые письма), кража людей, убийство господина.

Особого внимания заслуживает явление, которое получило наименование «облихования» или объявления человека «ведомым лихим». Дело в том, что по Судебникам 1497 г. и 1550 г. община обычно определяла круг тех людей, которые могли быть признаны преступниками, даже если они и не были уличены в совершении какого-либо преступления. Облихование заключалось в объявлении по «договору» (решению) общества «ведомым лихим» человека, поведение которого считалось предосудительным, хотя бы он преступлений и не совершал. «Лихой» человек наказывался несравненно более строго, чем обычный преступник.

Таким образом, русское право эпохи судебников, как и Русская Правда, по-прежнему исповедовало концепцию опасного состояния личности, которая позже нашла свое теоретическое обоснование в Европе, в частности, в рамках антропологической концепции Ч. Ломброзо и его последователей[^65].

В исторической науке явление «облихования» обычно связывают с тем, что после завоевания независимости от Орды Россия экономически стала крепнуть в связи с интенсивным развитием товарно-денежных отношений; появился вкус к богатству и стремление к обогащению любым путем, что порождало появление массовых шаек воров, разбойников[^66], а это, в свою очередь, диктовало необходимость принятия адекватных мер реагирования.

Имеются и другие объяснения массовых хищений в ту эпоху. Е.В. Гутнова считает, например, что организованный крестьянский разбой в тот период времени следует рассматривать в качестве новой формы социального протеста[^67], что представляется более правдоподобным, поскольку история свидетельствует: приумножение богатства в государстве не обязательно влечет за собой бурный рост хищений. А вот скоротечное и существенное расслоение общества по экономическому признаку действительно может явиться важнейшим генератором (или катализатором) появления множества организованных преступных групп расхитителей, о чем, в частности, свидетельствует криминогенная ситуация в современной России: страна была богатой и до 1985 г. Но только после губительной для России приватизации и чрезвычайного экономического расслоения народа мы «приобрели» организованные хищения в размерах, адекватных нашим экономическим потенциалам, однако настолько масштабных, что они угрожают экономической безопасности даже такого несказанно богатого (по природным ресурсам) государства.

Среди других законодательных актов, принятых в период до 1649 г., следует обратить внимание на Медынский губной наказ 1555 г. по следующим соображениям. Статья 5 Наказа предусматривала пожизненное лишение свободы людей, названных по обыску (по показаниям людей «добрых») «лихими», если даже об их преступной деятельности нет никаких доказательств, кроме «поля» (поединка)68.

Бессрочно осужденный мог находиться в тюрьме (в соответствии с Медынским наказом) и тогда, когда никто не выразил желание взять его на поруки. Во-первых, это, безусловно, анахронизм, доставшийся нам от времен общины; во-вторых, с позиций данного Закона становятся понятными истоки теоретических споров в российской уголовно-правовой науке XIХ в. о правомерности так называемых неопределенных приговоров[^69].

Соборное Уложение 1649 г.

Отход от практики облихования наблюдается только в Соборном Уложении 1649 г.[^70] И не случайно с этого времени превалирует идея ответственности деятеля за вину, а не за его нравственную испорченность (основание облихования)[^71].

Переход карательных функций от общины к государству влечет за собой следующие последствия: ответственность общины перед государством (штрафные санкции) за невыдачу разбойников; холопы не только признавались субъектами преступлений: их господин подлежал ответственности за невыдачу властям своего холопа-преступника.

Любопытно, что возраст уголовной ответственности в то время (впрочем, как и раньше) прямо не устанавливался, но в одной из новоуказанных статей было установлено, что дети, не достигшие 7 лет, не подлежат уголовной ответственности. Следовательно, достигшие 7 лет, подлежали уголовной ответственности. Убедительное объяснение именно семилетнего возраста уголовной ответственности за особо тяжкие преступления представил В.А. Рогов: человек, с позиций христианской религии, рассматривается как творение бога и поэтому светская власть по своему усмотрению не могла устанавливать возрастные границы ответственности. А в связи с тем, что преступление считалось грехом, граница уголовной ответственности за деяние определялась способностью грешить, а эта способность, по церковным канонам, связывалась с возрастом в семь лет[^72]. Кстати, с этого же возраста человек приобретал право на покаяние за совершенный грех.

В эту эпоху начинает формироваться в Законе идея ответственности с учетом сознания и воли, и в связи с этим различаются деяния умышленные и предумышленные: за простое умышленное убийство, например, полагался кнут и тюремное заключение, за предумышленное — смертная казнь[^73].

*Впервые *появляется понятие неосторожности, которая, как справедливо отмечает М.Ф. Владимирский-Буданов, иногда смешивалась или с умыслом, или с невиновностью[^74].

Небезынтересно узнать, что положения о необходимой обороне, сформулированные в Соборном Уложении 1649 г., в значительной мере воспроизводятся в ст. 37 УК РФ 1996 г. Поистине должна быть счастливой страна, в которой так ценят наследие предков! В частности, в соответствии со ст. 200 Соборного Уложения тот, кто убьет «воровских людей, насильством» пришедших в его дом, освобождается от уголовной ответственности. Но защищавшийся должен представить убитых к судьям, которые должны установить, что убийство учинено «по неволе, от себя бороняся»[^75].

Пожалуй, впервые в истории российского законодательства в Соборном Уложении сформулировано положение о крайней необходимости как обстоятельстве, исключающем преступность деяния. Статья 283 гл. Х Уложения гласила: «…а будет кто собаку убьет ручным боем не из ружья, бороняся от себя, и ему за ту собаку цены не платить, и в вину ему того не ставити»[^76].

Более развитым, в сравнении с Русской Правдой, являлся в Соборном Уложении институт соучастия. Закон различал подстрекателя («подустителя»), пособничество («подвод» и «поноровка»).

Суровость наказания зависела от того, кто был подстрекателем: господин-подстрекатель и начальник-подстрекатель наказывались строже, чем исполнитель-подчиненный (ст. 12 гл. ХХII Соборного Уложения). Пособники, как и укрыватели преступников, наказывались наравне с последними.

Близкие родственники обязаны были доносить о политических преступлениях, совершенных кем-либо из них. В противном случае они наказывались наравне с преступником[^77].

Дальнейшее развитие получило законодательство и в вопросе о стадиях совершения преступления. Соборное Уложение устанавливало уголовную ответственность не только за приготовление к преступлению и за покушение на него, но и за угрозу совершить его.

Вместе с тем М.Ф. Владимирский-Буданов, кажется, ошибочно считал обнаружение умысла приготовлением к преступлению. Так, по его мнению, приготавливался к преступлению тот, кто «учнет мыслить на государево здоровье злое дело…»[^78].

С точки зрения современных представлений о стадиях совершения преступления, указанное явление — не что иное, как обнаружение умысла, не «объективированного» в каких-либо действиях, и поэтому ненаказуемого. С этих позиций следует прийти к выводу о том, что Уложение устанавливало уголовную ответственность не только за приготовление к преступлению и покушение на него, но и за «голый», т.е. обнаруженный, но не реализованный в каких-либо действиях лица умысел, что, безусловно, являлось свидетельством утверждения абсолютной монархии — монарх получал безграничную власть не только над телом, но и над душой своего подданного.

Вместе с тем покушение считалось преступным не всегда, а только в случаях, когда виновный пытался совершить преступление против личных или государственных интересов.

Отчетливо прослеживается нарастание тенденции вмешательства государства в дела церкви, что было характерно для католических и протестантских стран Европы того времени, но не было свойственно империи татаро-монгол, преемницей которой являлась Россия[^79]. В последующем подражание Европе привело к ужесточению уголовного законодательства в нашей стране[^80] и забвению столь любезных нашему национальному духу догматов истинной православной религии.

Очевидна и другая тенденция: стремление законодателя, с одной стороны, криминализировать все большее число преступлений и четко отграничить преступления от гражданско-правовых и административно-правовых деликтов; с другой — стороны, упорядочить расположение составов преступлений в законодательном акте, используя для этой цели объект преступления.

Внимания заслуживает тот факт, что это — первый печатный уголовно-правовой акт нашего государства. Все предшествующие законы доводились до сведения народа посредством оглашения в людных местах.

Нет сомнения и в том, что это первый отечественный систематизированный правовой акт. Причем это не кодекс, как полагают некоторые исследователи[^81], а свод законов, поскольку здесь содержатся нормы, относящиеся к различным отраслям права — уголовному, гражданскому, процессуальному, государственному строительству, что, впрочем, было характерно и для всех предшествующих отечественных законодательных актов[^82].

Соборное Уложение — весьма объемный правовой акт, в нем было 25 глав, включавших 968 статей. Для сравнения вспомним, что, например, Русская Правда содержала 121 статью (Пространная редакция), Псковская Судная грамота — 120 статей, Судебник 1550 г. — 100 статей.

Уложение явилось шагом вперед и в вопросе структуры уголовного законодательства: на первое место выдвигаются преступления против религии и церкви (гл. I), государства (гл. II), а затем — против порядка управления (главы IV, V, VI, VII, IХ), судебной системы (гл. Х и ХIV) и только в последнюю очередь — преступления против частных лиц (гл. ХХI–ХХII)83.

Таким образом, *этатический *характер уголовного права здесь выражен совершенно определенно[^84].

Глава 1 устанавливала уголовную ответственность за следующие преступления против церкви: богохульство; бесчинство во время литургии; срыв песнопения во время литургии путем произнесения непристойных слов в адрес церковных иерархов; убийство в церкви; причинение кому-либо ранений в церкви; избиение кого-либо в церкви; подача челобитной (жалобы) царю, патриарху и другим священнослужителям (ст. 8–9 гл. I) в церкви. Обращают на себя внимание чрезвычайно суровые меры наказания за преступления против церкви, как правило, это смертная казнь.

Столь же строго наказывались преступления, посягавшие на честь, здоровье и жизнь государя, а таковыми, в частности, признавались: обнаруженный умысел на причинение вреда здоровью царя (ст. 1); вооруженный мятеж с целью захвата царской власти, а равно дружба с недругами царя и оказание им помощи (ст. 2); изменническое сожжение города (ст. 4) и т. п.

Менее строго, хотя и достаточно сурово (битье кнутом, заточение в тюрьму, членовредительство, а в некоторых случаях и смертная казнь) наказывались преступления, совершаемые на государевом дворе (произнесение бранных слов; избиение кого-либо; стрельба из пищалей или луков и т. п. (гл. 3).

В уголовном законодательстве нашло отражение стремление к созданию сильного, централизованного государства. Соборное Уложение содержало целых две главы, посвященных регламентации ответственности за преступления против порядка управления, — четвертую и пятую. Одна лишь номенклатура составов этих преступлений дает определенное представление о том, насколько продуманной уже в то время была система управления этим огромным государством. В числе преступлений против порядка управления фигурировали следующие деяния: подделка грамот, печатей, приказных писем, изготовление «нарядных» (т.е. подложных) писем (ст. 3–4 гл. 4); фальшивомонетничество; утайка или подмена золотых и серебряных дел мастерами благородных металлов (гл. 5 — за первое из названных преступлений устанавливалась торговая казнь, за второе — смертная казнь).

Особый интерес, безусловно, представляет гл. ХXI Уложения в связи с тем, что здесь сосредоточены статьи об ответственности за преступления против собственности. Первой здесь называется татьба. И, что удивительно, под ней понимается в Уложении не только кража, но и открытое хищение имущества, которое сегодня мы именуем грабежом. Более того, татьбой охватывалось и такое хищение, которое сопровождалось убийством жертвы, т.е. в противоречии с отмечавшимся ранее шагом вперед по отграничению кражи, грабежа и разбоя в предшествующих законодательных актах Уложение сделало шаг назад, объединив в одном составе кражу, грабеж и разбой.

Своеобразной была система стигматизации (клеймения) воров с учетом числа совершенных краж: за первую кражу отрезали левое ухо, за вторую — правое, за третью, четвертую и т.д. — он подвергался обязательной смертной казни (видимо, потому, что имел всего два уха)85 (ст. 9–10, 12).

Разбойник, как наиболее опасный тать, клеймился иначе — за первый разбой отрезали правое ухо (напомним, что у воров — левое). В этом заключалась определенная логика — за повторный разбой виновного обязательно казнили, поэтому его второе — левое ухо — не требовалось. Изобретательность наших предков удивительна — с помощью двух ушей преступников они умудрялись обозначать минимум три судимости — две за кражи и одна за разбой (мошенников не клеймили, поэтому они могут быть причислены к четвертой группе).

Уложение, в сравнении с Русской Правдой, расширило пределы необходимой обороны граждан при защите имущества: напомним, что Русская Правда считала правомерным убийство ночного вора лишь в момент совершения кражи из помещения. Между тем Соборное Уложение допускало его убийство и после окончания кражи, но в момент задержания (ст. 88–89 — «и тем от того убойства свободится»).

Весьма необычно, с точки зрения наших воззрений, была устроена тюремная система в эпоху Соборного Уложения: строительство тюрем и организацию их деятельности финансировало государство, которое при этом не обеспечивало питанием «сидельцев» (осужденных). Их малыми группами выводили в город для сбора подаяния у горожан (ст. 94–95). И ведь горожане их безропотно кормили! Прав был Ф.М. Достоевский, отмечавший, что в крови русского человека всегда было сострадание к сирым, убогим и преступникам. Видимо, и в этом наша огромная потенция, которую не дал бы Бог нам растерять!

Безусловно, особого внимания заслуживает гл. ХXII Соборного Уложения, в которой были сосредоточены статьи об уголовной ответственности за преступления против личности.

Прежде всего, следует подчеркнуть, что особо защищалась жизнь родителей от посягательств на нее детей и это, конечно, свидетельствует об особой заботе государства о семейных устоях, как определяющих потенцию государства. Но это только на первый взгляд может показаться, что государство заботилось исключительно о семье, о ее членах. На самом же деле государство ХVII в. думало исключительно о себе — оно понимало то, что следует понять нам: без нормальной семьи не может быть сильного государства.

Уложение предусматривало смертную казнь «безо всякия пощады» за убийство человеком своих матери или отца. Между тем отец и мать за подобное деяние в отношении своих детей могли быть подвергнуты максимальному наказанию в виде одного года лишения свободы (ст. 3).

Торговой казни подвергались дети и за целый ряд других преступлений против родителей: побои, грубость, непочитание, отказ кормить и т. п.

Особо защищалась жизнь феодалов в случае посягательств на нее подданных: обнажившему оружие против своего господина отсекалась рука (ст. 8); убийца своего господина подлежал только смертной казни (ст. 9).

Видимо, впервые в истории отечественного уголовного законодательства Уложение проводит достаточно четкую грань между телесными повреждениями разной степени тяжести: в переводе на современный язык здесь выделялись тяжкий, средней тяжести, легкий вред здоровью, побои. Однако нельзя не обратить внимания на сохранение принципа талиона — «и за такое его надругательство самому ему то же учинити» (ст. 10).

Преклонив голову перед мудростью предков, следует констатировать и то, что мы не были пионерами, вводя отсрочку приведения в исполнение обвинительного приговора суда — ст. 15 Соборного Уложения допускала отсрочку исполнения смертного приговора в отношении беременных женщин до исполнения их детьми возраста 6 месяцев.

Уголовное законодательство той эпохи всей своей мощью утверждало зависимость подданных от своих господ. Об этом свидетельствуют многие нормы, но здесь воспроизводится содержание одной из них: смертной казнью наказывалось бездействие слуги в ситуации, когда кто-то покушался на жизнь, здоровье или честь его госпожи (ст. 16)86.

Пожалуй, ни один законодательный акт до Соборного Уложения так строго не разграничивал неосторожное (без хитрости) лишение человека жизни от умышленного убийства. Правда, несовершенство законодательной техники не позволило законодателю того времени четко отграничить причинение человеку смерти по неосторожности от случайного, а потому и невиновного, причинения смерти человеку. В самом деле, ст. 19 Уложения провозглашала: «…и стрела или пулька вспловет, и убьет кого за горою, или за городьбою, …такое убийство учинилося ненарочно, без умышления, и за такое убийство никого смертию не казнити, и в тюрьму не сажати…» (ст. 20).

К умышленному убийству подданным своего господина по степени общественной опасности приравнивалось и каралось только смертной казнью насильственное или обманное «обусурманивание» (обращение в мусульманскую веру) христианина с осуществлением процедуры «обрезания».

В Соборном Уложении не было главы о защите нравственности, однако было несколько статей, направленных на защиту этого важнейшего блага: в соответствии со ст. 25 гл. ХXII Уложения битьем кнутом наказывалось сводничество на блуд (что-то вроде современного сутенерства); смертная казнь предусматривалась в ст. 26 за убийство матерью своего ребенка, рожденного в блуде (очевидно, не от мужа).

Получают дальнейшее развитие нормы о повышенной наказуемости за рецидив преступлений[^87].

Уголовное законодательство Петра I, Елизаветы Петровны,

Екатерины II

Наследие Петра I, Елизаветы Петровны, Екатерины II в области законотворчества, в том числе уголовно-правового, огромно. Применительно к законотворческой деятельности Петра I П.С. Ромашкин, в частности, утверждает, что в его царствование было принято только указов уголовно-правового характера не менее 392[^88].

Важнейшим из его уголовно-правовых актов является Артикул воинский 1715 г. Но не следует заблуждаться по поводу содержания названного уголовно-правового акта в связи с его названием — слово «воинский» вовсе не означает, что субъектами преступлений являлись только военнослужащие. Ими могли быть и лица, обслуживавшие армию. В.Н. Латкин не без оснований считает, что действие Артикула распространялось на все дела, рассматривавшиеся в общих (не военных) судах[^89].

В эпоху Империи в уголовном законодательстве постепенно начинают реализовываться следующие идеи: основная цель уголовного законодательства и уголовного наказания в том числе, переосмысливаются — принцип воздаяния злом за зло постепенно вытесняется целью защиты интересов общества и государства. В связи с этим государство пытается найти наказания не отмщающие, но способные защитить общество от преступлений. Именно поэтому происходит общее смягчение уголовных наказаний и утверждение цели *исправления преступника *и появление соответствующих, т.е. исправительных наказаний.

Речь идет о генеральной тенденции. Но это происходило постепенно. А законы Петра I, и прежде всего Артикул воинский, еще отличались чрезвычайной жестокостью, свойственной его эпохе, о чем было сказано ранее. Достаточно сказать, что из 209 статей Артикула 123 предусматривали в качестве наказания, часто безальтернативного, смертную казнь.

Законодатель в эпоху Империи стремился утвердить принцип «нет преступления без указания о том в законе». Принцип трудно прививался, о чем свидетельствует, например, рекомендация Петра I о необходимости считать преступлением и деяние, прямо не предусмотренное законом, но такое, которое «вред и убыток государству приключити может»[^90]. Как видим, здесь общественная опасность, как один из существенных признаков преступления, обозначен совершенно отчетливо.

Законодательство того времени по-прежнему точно не определяло возраст уголовной ответственности. И лишь Указ 2 мая 1765 г. установил его в 17 лет по криминальным делам. Между тем вопрос об уголовной ответственности лиц, совершивших в возрасте 15–17 лет преступления, за которые предусматривалась смертная казнь, решался Сенатом. За иные преступления лица этого возраста могли подвергаться наказанию плетьми; несовершеннолетние в возрасте от 10 до 15 лет наказывались только розгами, а в возрасте до 10 лет отдавались для наказания помещику или родителям.

Еще не формулируются положения о невменяемости, хотя не игнорируется психическое заболевание виновного: он не освобождался от уголовной ответственности, но наказание ему назначалось пониженное. Аналогично закон реагировал и на случаи совершения кражи продуктов питания или напитков в незначительных размерах в состоянии «крайней голодной нужды»[^91]. Таким образом, крайняя необходимость не признавалась обстоятельством, исключающим преступность деяния, хотя, как отмечалось, ранее она признавалась таковым. Воистину, история России, в том числе и история ее уголовного законодательства, полна не только зигзагов, но и оверштагов.

Весьма определенно формулируется понятие необходимой обороны как обстоятельства, исключающего уголовную ответственность. Статья 156 Артикула воинского гласила: «Кто прямое оборонительное супротивление для обороны живота своего учинит, и онаго, кто его к сему принудил, убъет, оный от всякого наказания свободен»[^92].

Правовая природа необходимой обороны, как видим, не была четко определена: невозможно понять, признавал ли ее законодатель обстоятельством, исключающим преступность деяния, или исключающим только его наказуемость. Можно предположить, что поскольку в то время уголовная ответственность еще не отграничивалась четко от уголовного наказания, речь шла об освобождении от уголовной ответственности.

Кроме того, необходимая оборона считалась ненаказуемой лишь в двух случаях: когда нападение было опасно для жизни защищающегося и когда последний оборонял себя, но не других от такого нападения.

Умысел и неосторожность рассматривались как две формы вины и неосторожность считалась менее опасной — за неосторожное убийство артикул 158 Артикула воинского предусматривал не смертную казнь, как за умышленное убийство, а тюрьму, шпицрутены или штраф с обязательным церковным покаянием[^93]. Вместе с тем, различая предумышленное и простое умышленное убийство, последнее из которых, без сомнения, являлось менее опасным, законодатель за оба предусматривал обязательную смертную казнь, стирая этим наметившееся различие между двумя видами умысла.

В законах Петра I вопрос об ответственности соучастников решался следующим образом: все они подлежали одинаковому наказанию. Артикул 155 Артикула воинского гласил: «Властно яко убийца сам, тако и прочие имеют быть наказаны, которые подлинно к смертному убийству вспомогали или советом или делом вступались»[^94]. Лишь позже в Наказе Екатерины II предлагалось дифференцировать наказание соучастникам: сообщники должны были наказываться менее строго, чем исполнители. Однако к наемным злодеям это не относилось[^95]. Сегодня мы мыслим иначе: исполнители чаще всего являются марионетками в руках настоящих злодеев, поэтому, как правило, заслуживают снисхождения в сравнении с организаторами.

Артикул воинский считал преступлением не только общественно опасное деяние, но и так называемый «голый» умысел, т.е. умысел обнаруженный, но не объективированный в каком-либо действии. Абсолютизм императорской власти, без всякого сомнения, здесь, как и в предшествующем уголовном законодательстве, торжествовал в полной мере. Между тем уже в Наказе Екатерины II предлагалось запретить наказывать за намерение[^96].

Тягчайшим преступлением по Артикулу воинскому считалось покушение на самоубийство — виновный подлежал смерти. Это положение вполне согласовалось с христианской идеей о том, что только Бог может отнять жизнь у человека — Бог дал, Бог и взял. Но из этого вытекает и другой вывод — в эту эпоху император ассоциирует себя с Богом и поэтому, уподобившись ему, присваивает себе власть и над телом, и над душой человека. И именно по этой причине покушение на самоубийство расценивает как посягательство на его императорское право казнить и миловать.

В эпоху Империи отмечается стремление законодателя обособить уголовное законодательство от гражданского, процессуального и т. д., сконцентрировав его в одном законодательном акте. Совершенствуется и структура этих актов. Основанием их структурирования по-прежнему считается объект преступления. Артикул воинский имел следующие главы: «о страси божии»; «о службе божии и о священниках»; «о команде, предпочтении и почитании высших и нижних офицеров, и о послушании рядовых»; «о самовольном обнажении шпаги, о тревоге и карауле»; «о всякой солдатской работе»; «о воинских припасах, ружье, мундире, о потрате, и небрежении онаго»; «о смотре»; «о корму и жалованье»; «о отпуске из службы»; «о маршах и походном строю»; «о квартирах и лагерях»; «о дезертирах и беглецах»; «о штурмах или приступах»; «о взятии городов, крепостей, добычей и пленных»; «о здаче крепостей, капитуляции и акордах с неприятелем»; «о возмущении, бунте и драке»; «о поносительных письмах, бранных и ругательных словах»; «о смертном убийстве»; «о содомском грехе, о насилии и блуде»; «о зажигании, грабительстве и воровстве»; «о лживой присяге и подобных сему преступлениях»; «о палаче и профосах»; «о утаении и увозе злодеев».

В Наказе Екатерины II по признаку объекта преступления составы предлагалось разделять на 4 группы: преступления против веры; против нравов; против тишины и спокойствия; против безопасности граждан.

Сравнение Артикула воинского с Наказом свидетельствует о следующем. В царствование Елизаветы Петровны (с 1741 по 1762 гг.) и Екатерины II (с 1762 по 1796 гг.) уголовное законодательство становится все более гуманным. Так, артикулы 165 и 166 Артикула воинского предусматривали жестокие телесные наказания за скотоложество и мужеложство. За эти же преступления Екатерина II рекомендует назначать наказания, связанные с бесславием виновного. Видимо, Петр I считал названные деяния пороком тела и поэтому предпочитал «латать» этот порок посредством воздействия на тело. Между тем Екатерина II, генезис этих деяний, очевидно, видела в дефектах нравственного воспитания (для ученицы Вольтера и Руссо это вполне логично), поэтому стремилась скорректировать поведение деятелей посредством воздействия на их «душу».

Екатерина II, в отличие от Петра I, считала необоснованным установление уголовной ответственности за «голый» умысел, здраво полагая, что слова можно считать преступлением только тогда, когда они содержат призыв к действию.

Петр I считал должностные преступления настолько опасными, что приравнивал их к измене во время сражения и устанавливал за них смертную казнь (физическую или, как минимум, гражданскую). Екатерина II обнаружила больше здравого смысла, полагая, что более эффективными являются не суровые кары, а иные меры, в частности, меры по укрощению бюрократизма. И в связи с этим совершенствовала аппарат управления, добившись прекрасных результатов. Размышляя сегодня о средствах противодействия российской коррупции, полезно было бы внимательно изучить Наказ Екатерины Великой и ее меры по совершенствованию аппарата власти и управления.

Как отмечалось, Артикул воинский Петра I устанавливал суровые наказания (вплоть до смертной казни) за покушение на собственную жизнь. За подобное же деяние в царствование Елизаветы Петровны предлагалось сечение плетьми или тюремное заключение. Артикул воинский предусматривал смертную казнь дуэлянтов. Между тем по Наказу Екатерины II (ст. 234) наказанию подлежал только оскорбитель, а второй дуэлянт от уголовной ответственности освобождался.

Что касается имущественных преступлений, то наблюдаются две тенденции: во-первых, дифференциация ответственности в зависимости от суммы хищения; во-вторых, законодатель постепенно умножает число составов хищений: в царствование Петра I к собственно краже приравниваются утайка вещей, растрата казенных денег, присвоение находки, казнокрадство. В эпоху Елизаветы Петровны устанавливается ответственность за подлог, предъявление к уплате найденного векселя, злостное банкротство, использование фальшивых мер и весов. В царствование Екатерины II различаются кража, мошенничество, грабеж. Хотя, с точки зрения современных представлений о названных преступлениях, мошенничество включало в себя элементы кражи. Указ 1781 г. определял мошенничество следующим образом: «Буде кто на торгу из кармана что вымет или внезапно что отымет или обманом или вымыслом продаст, или весом обвесит, или мерою обвесит»[^97].

Не остается без изменений и система уголовных наказаний. Прежде всего трансформируется представление о целях наказания. Наряду с традиционной для предшествующего уголовного законодательства целью мести преступнику формируется и цель устрашения. Прежде всего это касается законодательства Петра I. Постановка перед наказанием названных целей, безусловно, в подражание Европе, неминуемо привела в его эпоху к росту числа весьма жестоких наказаний — сожжение, колесование, четвертование, сечение шпицрутенами и т. п.[^98]

Следует особо подчеркнуть огромный вклад Екатерины II в реформу системы уголовных наказаний. Многие из сформулированных в то время (и как известно, при ее непосредственном участии) положений дожили до наших дней. В частности, в ее царствование формулируются следующие новые идеи в сфере уголовного наказания: цель наказания — охрана общества от преступлений; восприятие наказания как неизбежного зла (ст. 84 Наказа)99; зачатие идеи о том, что одной из целей наказания является, выражаясь современным языком, ресоциализация преступника (ст. 93 Наказа); придание решающей роли в борьбе с преступностью не уголовному наказанию, а предупредительным мерам (ст. 83 Наказа). Екатерина II исходила из очень важной посылки: «Самое надежнейшее обуздание от преступлений есть не строгость наказаний, но когда люди подлинно знают, что преступающий законы непременно будет наказан» (ст. 222 Наказа).

Она совершенно обоснованно считала, что уголовные наказания не должны быть ориентированы на возбуждение страха, который притупляется с ужесточением наказаний. Она заслуживает глубокого уважения и за то, что считала необходимым избегать телесных наказаний (ст. 87 Наказа); жестокость уголовных наказаний мудрая Екатерина II считала бесполезной в борьбе с преступностью.

Нельзя утверждать, что в сравнении с Соборным Уложением система наказаний однозначно становилась более либеральной. До 1753 г. смертная казнь занимала в системе наказаний ведущее место. Причем Петр I ввел ранее не фигурировавшие в законодательстве виды наказаний: четвертование, колесование, расстрел (аркебузирование), избиение шпицрутенами и др. Он же расширил применение членовредительских наказаний (отсечение суставов, прожигание языка, рвание ноздрей и т. п.).

В последующем, начиная с 1753 г., Елизавета Петровна запретила применять смертную казнь, хотя сила инерции была настолько велика, что эта же царица, отменившая смертную казнь «по доброте душевной…многим вельможам устроила инсценировки казни, прежде чем отправить в Сибирь, а в 1743 году приказала отрезать языки графиням Лопухиной и Бестужевой, замешанным в заговоре»[^100].

Екатерина II в ст. 209 Наказа также высказывалась совершенно однозначно в пользу отмены смертной казни. Правда, Екатерина II полагала, что в смертной казни нет нужды в периоды спокойного, нормального течения жизни в государстве, а в периоды нестабильности, по ее мнению, применение смертной казни вполне оправдано[^101].

Екатерина II, отменив членовредительские наказания, допускала лишь одно из них — рвание ноздрей при осуждении к ссылке. Последнее, по свидетельству М.Ф. Владимирского-Буданова, было отменено Александром I (царствовал с 1801 по 1825 гг.), а всякие телесные наказания отменил Александр II 17 апреля 1863 г. (царствовал с 1856 по 1881 гг.).

Петр I ввел каторжные работы. Этому наказанию предшествовали такие наказания, как направление на галеры, ссылка в Рогервик, на сибирские заводы. С 1882 г. вводятся два вида ссылки: на вечное поселение и на житье[^102]. В ст. 212 Наказа Екатерины II, предлагалось заменить смертную казнь вечным (т.е. пожизненным) заключением.

При Петре I появилось и такое наказание, как ошельмование, означавшее лишение ошельмованного всех личных прав: его можно было ограбить, избить, ранить[^103]. Но таким уж новым оно является в отечественном уголовном законодательстве, если вспомнить «поток и разграбление», а позже — «облихование»?

Екатерина II отменила конфискацию имущества как вид наказания.

Таким образом, видимо, под влиянием гуманистических идей в философии и уголовно-правовой теории уголовное законодательство пополняется наказаниями, ущемляющими свободу преступника, взамен наказаний членовредительских и направленных против жизни преступника.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г., видимо, первый законодательный акт России, в основании которого лежали проекты законов многих европейских государств: прусского — 1830 г.; баварского — 1831 г.; шведского — 1832 г.; баденского — 1839 г., а также действовавшие кодексы: шведский (1734 г.), прусский (1798 г.), австрийский (1803 г.), французский (1810 г), баварский (1813 г.), неаполитанский (1819 г.), греческий (1833 г.), римский (1836 г.), саксонский (1840 г.), ганноверский (1840 г.); законы Англии, а также теоретические изыскания таких выдающихся отечественных теоретиков права, философии и государства, как А.Н. Радищев, Н.С. Мордвинов, А.П. Куницын, Г.И. Солнцев, Н.И. Тургенев и многих других[^104].

После рассмотрения Государственным Советом проект Уложения был 15 августа 1844 г. утвержден императором Николаем I в качестве закона, который введен в действие с 1 мая 1845 г. В течение последующих лет в него вносились изменения и дополнения, в связи с чем были приняты новые редакции в 1866 и 1885 гг. В наше время больше известна последняя редакция[^105].

На фоне предшествующего уголовного (и не только) законодательства Уложение представляет собой нормативный акт нового типа. И дело не только в том, что здесь отсутствуют такие архаизмы, как «тать», «татьба», «вира», «куна» и т. п., но и в том, что это наиболее детализированный правовой акт. Причем в качестве оснований для такой детализации (классификации) предстают формализованные (или поддающиеся формализации) явления — преступление, наказание, давность и т. п. Однако, как справедливо отмечает И.В. Архипов, Уложение содержало и некоторые консервативные положения, например, здесь не было обобщающих формулировок, как и четкого разграничения преступления и проступка[^106].

Уложение весьма пространно, объемно — оно включало 12 разделов, которые состояли из глав, а последние — из отделений и отделов. Всего в Уложении 2 224 статьи. Поэтому будет дана лишь его общая характеристика.

В Уложении, в отличие от уголовно-правовых актов предшествующих эпох, четко различаются Общая и Особенная части. В Общей части даны определения преступления и проступка (хотя, как отмечалось ранее, разграничение между ними проведено недостаточно четкое). Различие между ними проводилось по объекту посягательства: преступлением считалось деяние, посягающее на власть, безопасность общества и частных лиц (ст. 1). Признаки проступка в ст. 2 названы достаточно неопределенно: это нарушение правил, предписанных для «охранения определенных законами прав и общественной или же личной безопасности или пользы».

Из определения понятия преступления видно, что существенными его признаками признавались общественная опасность и противоправность, что, безусловно, было шагом вперед и создавало гарантии неприкосновенности граждан при решении вопроса о привлечении к уголовной ответственности.

Различение преступления и проступка сопровождалось применением к виновным разных по характеру и целям мер реагирования в зависимости от их тяжести. Надо полагать, что за преступления, как более «важные» деяния, полагалось уголовное наказание, а за проступок — наказание исправительное. Из этого можно сделать, как минимум, два вывода: применительно к опасным преступникам сохраняет значение кара; во-вторых, здесь находит законодательное закрепление гуманистическая идея исправления преступников.

По Уложению преступления и проступки могли быть совершены и путем действия, и путем бездействия.

Четко выделяются две формы вины — умышленная и неосторожная; предусматривается положение о невиновном причинении вреда (при отсутствии и умысла, и неосторожности) как обстоятельстве, исключающем ответственность (ст. 5 и 7). Это свидетельствует об окончательной победе субъективного вменения над объективным в отечественном уголовном законодательстве.

Само понятие умысла в Уложении не определялось с такой точностью, как это имеет место, например, в ст. 25 ныне действующего УК РФ. Закон различал в ст. 6 два вида умысла — внезапно возникший и заранее обдуманный. Вид умысла учитывался при назначении наказания — более строго наказывался преступник, действовавший с заранее обдуманным умыслом (п. 1 ст. 135 Уложения).

Уголовная ответственность устанавливалась не только за реализацию умысла в деянии, но и за «голый», т.е. обнаруженный, но не реализованный умысел (ст. 9), Вспомним, что в Наказе Екатерина II предлагала от него отказаться — снова «зигзаг». Во многих статьях Особенной части Уложения мы находим подтверждение этому. Например, ст. 271 устанавливала уголовную ответственность не только за бунт против власти, но и «за умысел ниспровергнуть правительство»; государственной изменой считался уже сам умысел предать государство (п. 1 ст. 275).

В связи с этим возникает вопрос: можем ли мы, исследуя генезис того или иного законодательного акта, игнорировать исторические реалии соответствующего периода, в данном случае тот факт, что Уложение о наказаниях уголовных и исправительных было введено в действие с 1 мая 1845 г., а Николай I до того подавил Польское восстание (1830–1831 гг.), а потом — Венгерскую революцию (1848–1849 гг.)? В то же время, нельзя не учитывать высочайший уровень моральности, законопослушности и жизнелюбия россиян в XIХ в. В. Валентинов приводит весьма показательные в этом отношении данные. В 1830 г. в Москве проживало 305 631 человек, в Париже — 750 000 человек. В Москве за четыре года убитых лошадьми было 16 человек; в московских смирительном и рабочих домах в 1830 г. содержалось 739 мужчин и 304 женщины (характер совершенных ими преступлений: ложь; причинение увечья своему ребенку с целью использования его для попрошайничества; неприличная одежда и т. п.). В этом же году в Париже зарегистрировано 390 самоубийств или одно на 1 930 человек, а в Москве — одно на 13 637 человек, что в шесть раз меньше, чем в Париже[^107].

В ст. 10, 11, 12 определялись стадии совершения преступления — приготовление к преступлению, покушение на него и оконченное преступление. Любопытно, что в нашем современном уголовном законодательстве (ст. 30 УК РФ) представление о сущности стадий совершения преступления практически не изменилось по сравнению с Уложением.

Наказание за приготовление и покушение в Уложении понижалось. При этом учитывалась степень приближения деяния к завершению (ст. 117–122).

Добровольный отказ от преступления мы сегодня понимаем так же, как и авторы Уложения (ст. 119 Уложения).

Если продолжить сравнение современного УК РФ с Уложением 1845 г., то следует обратить внимание на весьма высокий, на наш взгляд, уровень законодательной регламентации ответственности соучастников преступления в Уложении. В ст. 13–17 не только называются виды соучастников, но и подробно описывается специфика преступного поведения организатора, подстрекателя, пособника и исполнителя преступления. УК РФ 1996 г. не говорит о том, кто из соучастников является более опасной фигурой, оставляя право решать этот вопрос суду в каждом конкретном случае. Между тем, Уложение совершенно обоснованно требовало различать главных и второстепенных виновных в зависимости от того, какой вид соучастия имеет место — без предварительного соглашения или с предварительным соглашением. В первом случае главными виновниками признавались те, кто распоряжался или управлял действиями других (организатор — по терминологии УК РФ 1996 г.), а также те, кто непосредственно совершал преступление или начал совершать его раньше других (доминирующий исполнитель).

Простыми участниками признавались те, кто непосредственно помогал исполнителю совершать преступление (по УК РФ — соисполнители, выполнявшие второстепенную роль) и те, кто предоставил средства для совершения преступления или устранял препятствия для его совершения (по УК РФ — физическое пособничество).

Вполне логичными представляются положения ст. 15, 16, 17 Уложения о том, что только применительно к соучастию с предварительным соглашением следовало различать зачинщиков (в нашем понимании это те, кто организовал совершение преступления и участвовал в нем, т.е. второй вид организатора), а также соисполнителей — лиц, совершивших «совокупными силами или действиями предумышленное преступление» (ч. 3 ст. 15), подстрекателей и пособников.

Уложение к соучастникам относило также попустителей и укрывателей (ст. 16), считая, однако, их прикосновенными к преступлению наравне с недоносителями (ст. 17).

Наказание соучастников, по Уложению (ст. 123–134), строго дифференцировалось с учетом характера участия в преступлении и вклада виновного в достижение преступного результата (ч. 1 ст. 67 УК РФ 1996 г. почти дословно воспроизводит это положение).

Точно определено действие Уложения в* пространстве* — это территория Российской империи. И это, пожалуй, впервые делалось с такой определенностью. Из этого делались изъятия в отношении некоторых подданных, проживавших в Сибири, Архангельской, Астраханской, Оренбургской губерниях, в областях Кавказа и Закавказья, ответственность которых определялась обычаями и образом жизни соответствующих народов (ст. 173). Как видим, царь с уважением относился к религии, нравам и обычаям многочисленных народов, населявших Империю, что послужило основанием ее сравнительного долголетия.

Иностранцы за преступления, совершенные на территории России, несли ответственность по Уложению, если не было каких-либо изъятий на основании международных договоров (ст. 175–178).

В ст. 179–181 Уложения регламентироовались вопросы ответственности россиян за преступления, совершенные ими вне пределов своего государства.

Подробно описываются в Уложении вопросы, относящиеся к системе наказаний уголовных и исправительных, процедуре их назначения и освобождения от уже назначенных наказаний.

Понятие наказания не определялось в Уложении, в ст. 18 было сказано, что наказания могут быть уголовными и исправительными, которые разделяются на несколько родов и степеней.

Уголовные наказания следовало различать как направленные на свободу виновного; на его правовое положение; телесные. К первым относились: ссылка в каторжные работы без указания срока и с указанием его; ссылка на поселение в Сибири в местах отдаленных и не столь отдаленных (очевидно, отсюда пошло крылатое выражение, употребляемое в России и ныне, — «места не столь отдаленные»), а также на Кавказ.

Ко второй группе относились: лишение всех прав состояния; потеря прав семейных (ст. 19 и 31).

Третью группу составляли: битье кнутом через палача в общественном месте; клеймение — поставление «определенным для того способом, на лбу и щеках осужденного букв «КАТ» (каторжный)» (ст. 28). Между тем наказания членовредительские не предусматривались.

Смертная казнь и ее виды определялись судом (ст. 20), однако на практике этот вид наказания применялся настолько редко, что когда Александр II отказал в помиловании покушавшемуся в 1866 г. на его жизнь Каракозову, для консультаций в связи с приведением в исполнение смертного приговора пришлось вызывать палача из Вильно[^108].

К наказаниям исправительным относились: потеря всех особенных прав и преимуществ; ссылка на житье в области, более близкие, чем Сибирь; временное заключение в крепости; временное заключение в тюрьме; временное заключение в смирительном доме; выговоры; замечания и внушения; денежные взыскания (ст. 31).

Таким образом, во-первых, система наказаний была освобождена от членовредительских их видов, хотя телесные наказания сохранялись и после внесения изменений в 1866 г. Однако кнут был заменен розгами, которые, между прочим, могли назначаться только тогда, когда иные наказания не могли быть в этом случае назначены[^109].

Номенклатура наказаний стала более насыщенной, что позволяло дифференцировать их разным преступникам с учетом личности, тяжести преступлений и других обстоятельств; система наказаний стала более мягкой, о чем свидетельствует не только сужение сферы применения смертной казни, но на этом фоне — расширение сферы применения наказаний, связанных с лишением или ограничением свободы и денежными взысканиями.

Исключительно широкая палитра наказаний в Уложении, особенно с учетом их родов и степеней, обусловила и чрезвычайно подробную регламентацию процедуры назначения наказания, чего не знало ни предшествующее, ни последующее отечественное уголовное и даже процессуальное законодательство. В Уложении определялись общие начала назначения наказания: степень умышленности преступления; степень осуществления преступного намерения; степень участия в совершении группового преступления; отягчающие и смягчающие обстоятельства (ст. 110), а также специальные правила назначения наказания за совершение преступления при специфических обстоятельствах: при большей или меньшей умышленности деяния (ст. 111–116); при приготовлении и покушении (ст. 117–122); при соучастии (ст. 123–134); при наличии обстоятельств, увеличивающих вину (ст. 135–139); при обстоятельствах, уменьшающих вину (ст. 140–150).

Специальная гл. 4 подробно регламентировала смягчение и отмену наказания. Наказание отменялось: за смертью преступника; за примирением его с обиженным по делам частного обвинения; за давностью. Давностные сроки привлечения к уголовной ответственности были дифференцированы с учетом тяжести совершенного преступления.

Одиннадцать статей устанавливали причины, «по коим содеянное не должно быть вменено в вину»: случайное (т.е. невиновное причинение вреда); малолетство деятеля — возраст уголовной ответственности определялся в 7 лет (вспомним, что в эпоху Петра I возраст уголовной ответственности был значительно повышен); невменяемость; извинительная ошибка; непреодолимая сила, в том числе непреодолимое принуждение; необходимая оборона. Крайняя необходимость среди этих обстоятельств не фигурирует, хотя, как известно, отечественное законодательство знало ее задолго до Уложения 1845 г.

Особенная часть Уложения имела 11 разделов, в которых устанавливалась ответственность за преступления: против веры; государственные; против порядка управления; должностные; против постановлений о повинностях; против имущества и доходов казны; против общественного благоустройства и благочиния; против законов о состояниях; против жизни, здоровья, свободы, чести частных лиц; против прав семейственных; против собственности частных лиц.

Таким образом, Уложение проводило линию на построение Особенной части, как и ранее, по признаку объекта, однако делало это более последовательно и четко по сравнению с Соборным Уложением, законами Петра I, Елизаветы Петровны, Екатерины II. Хотя и здесь до конца эту линию тоже провести не удалось[^110].

В 1885 г. была принята новая редакция Уложения. Сюда были включены новые составы преступлений против государства, а также исключены некоторые статьи, предусматривавшие ответственность за административные правонарушения.

В таком виде Уложение 1845 г. просуществовало до 1903 г., когда было принято новое Уголовное Уложение. Но в действие были введены только некоторые главы: о бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы императора и членов императорского дома, о смуте, о государственной измене. Эти новеллы были обусловлены политическими соображениями — нарастанием революционных выступлений. Кроме того, в качестве новелл здесь следует отметить достаточно четкое различение умысла и неосторожности, а также введение в особенную часть нормы об уголовной ответственности за умышленное убийство, совершенное в состоянии аффекта, который тогда понимался в целом так же, как и в ныне действующем УК РФ.

Изменения, внесенные в Уложение 1903 г. в период Первой мировой войны, касались усиления наказуемости деяний, посягающих на боеспособность армии (уклонение от службы в армии, членовредительство с той же целью, сокрытие товаров, уклонение от заказов, имеющих оборонное значение, и т. п.).

Вплоть до революции 1917 г. на территории Российской Империи применялось Уложение 1845 г. с изменениями от 1885 и 1866 гг. Временное правительство (февраль 1917 г.) объявило амнистию, отменило смертную казнь. Большевики, приступившие после октября 1917 г. к созданию социалистического законодательства, тоже на второй день после Октябрьской революции отменили смертную казнь, однако ввели ее меньше чем через год.

Уголовное законодательство в советский и постсоветский периоды

В истории уголовного законодательства советского периода принято выделять четыре этапа: 1917–1921 гг.; 1922–1923 гг.; 1924–1958 гг.; после 1958 г.111

На первом этапе уничтожается буржуазный государственный аппарат и буржуазное уголовное законодательство, создается новое уголовное законодательство социалистического типа. Второй этап — это период первой кодификации уголовного законодательства. Третий этап связан с созданием СССР, принятием первой Конституции Союза ССР и первых общесоюзных и республиканских уголовных законов. На четвертом этапе принимаются в 1958 г. Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик[^112].

Такая периодизация в принципе представляется правильной, поскольку в ее основу положен единый критерий — этапы развития государства. Однако основание выделения четвертого этапа следует уточнить с позиций современных представлений об этом отрезке времени в истории государства: это эпоха гибели тоталитаризма и неудачной попытки зарождения в стране демократии, попытки, которая закончилась утверждением власти финансовой олигархии и организованной преступности.

Кроме того, сегодня мы вправе определить время окончания четвертого этапа и начала пятого — 1997 г. Это год введения в действие уголовного кодекса капиталистического государства — УК РФ 1996 г. Это этап умышленного развала СССР, вопреки всенародному референдуму о его сохранении; антинародной приватизации; разграбления государства; разгона армии и государственного аппарата; коррумпирования властных структур и их криминализации, как и криминализации общества, которое сегодня можно с полным основанием назвать преступным обществом.

Для уголовного законодательства первого периода характерно то, что оно формировалось из декретов Советской власти и реализовалось на практике народными судами и революционными трибуналами.

В 1919 г. были приняты Руководящие начала по уголовному праву РСФСР (далее — Начала)[^113]. Документ нельзя назвать законом, поскольку он принят Народным комиссариатом юстиции и являлся рекомендацией, которая, однако, оказала решающее влияние на последующее развитие уголовного законодательства страны.

Начала содержали только нормы Общей части уголовного права и поэтому их с полным правом принято считать прообразом Общей части УК РСФСР 1922 г.[^114]

Начала включали в себя 8 разделов: об уголовном праве; об уголовном правосудии; о преступлении и наказании; о стадиях осуществления преступления; о соучастии; о видах наказаний; об условном осуждении; о пространстве действий уголовного права.

Во введении формулировались задачи уголовного законодательства, носившие открыто классовый характер — подавление классовых врагов социализма.

В первом разделе определялись фундаментальные правовые понятия. В частности, уголовным правом признавались не только правовые нормы, но и другие правовые акты. Таким образом, здесь сделана попытка порвать с *нормативным *определением уголовного права.

Второй раздел, по существу, являлся уголовно-процессуальным, поскольку определял те органы, которые были правомерны осуществлять правосудие по уголовным делам — народные суды и революционные трибуналы (ст. 4).

Неприкрыто классовым было в ст. 6 раздела третьего понятие преступления: «Преступление есть действие или бездействие, опасное для данной системы общественных отношений». Таким образом, здесь сформулировано материальное определение понятия преступления — единственным его признаком признавалась общественная опасность. Отсутствие указания на противоправность означало допущение применения уголовного закона по аналогии, которая сохранялась до 1958 г., хотя считалась мерой вынужденной и оправданной[^115]. Однако, представляется, что применение уголовного закона по аналогии не может быть оправдано никакими обстоятельствами, а ее наличие в уголовном праве — явный признак беззакония в государстве.

В Руководящих Началах не содержалось ни понятия вины, ни ее форм — умысла или неосторожности, хотя в ст. 12 речь шла о заранее обдуманном намерении, легкомыслии и небрежности.

Возраст уголовной ответственности устанавливался в 14 лет, однако от уголовной ответственности могли быть освобождены и несовершеннолетние, действовавшие «без разумения» (ст. 13). Аналог этому положению мы находим в ч. 3 ст. 20 УК РФ 1996 г., где речь идет о том, что субъектом преступления не может быть лицо, хотя и достигшее возраста уголовной ответственности, но вследствие отставания в психическом развитии (инфантилизм) лишенное возможности в полной мере осознавать сущность деяния, его общественную опасность или руководить своими поступками.

Невменяемость в ст. 14 Начал, в сравнении с нынешними представлениями об этом явлении, формулировалась недостаточно четко. В частности, невменяемыми могли быть признаны не только психически больные люди, но и иные, совершившие деяние в таком состоянии, когда не отдавали отчета в своих действиях. В статье не разъяснялось, о каком состоянии шла речь. В любом случае медицинский и юридический критерии невменяемости не выделялись. К невменяемым приравнивались и те, кто совершил преступление в состоянии душевного равновесия, но заболел душевной болезнью к моменту приведения приговора в исполнение.

Стадии совершения преступления и содержание каждой из них определялись так же, как и в ныне действующем УК РФ (ст. 29, 30, 31 соответственно), а именно — приготовление к преступлению, покушение на него и оконченное преступление.

Соучастие в преступлении не определялось с такой полнотой, как оно определяется в УК РФ 1996 г. В ст. 21 Начал назывались виды соучастия — шайка, банда, толпа, но их признаки не определялись. Кроме того, здесь же назывались виды соучастников — исполнители, подстрекатели, пособники. Как видим, организатор не выделялся в качестве соучастника. Кроме того, к пособничеству относилось и попустительство (ст. 24). А в остальном функции соучастников определялись так же, как и в ныне действующем УК РФ.

В ст. 15 формулировалось понятие единственного обстоятельства, исключающего наказуемость деяния — необходимой обороны. Ею признавалось насилие над личностью нападающего, явившееся необходимым средством отражения его нападения, если не были превышены пределы необходимости. Таким образом, во-первых, необходимая оборона признавалась обстоятельством, исключающим не преступность, а лишь наказуемость деяния. А это значит, что в деянии, по мнению законодателя, наличествовал состав преступления и защищающегося следовало признавать виновным, но от наказания освобождать. Не случайно и значительно позже в теории дискутировался вопрос: есть ли в необходимой обороне состав преступления или нет[^116].

Во-вторых, использовать это право можно было для защиты не только своих интересов, но и интересов других лиц. В-третьих, она признавалась законной только в случаях, когда не были превышены пределы необходимости. Сами пределы при этом не определялись. В-четвертых, не дифференцировалась юридическая оценка защитительных действий в зависимости от опасности нападения: было ли оно сопряжено с опасностью для жизни или нет.

Уголовному наказанию и процедуре его назначения посвящены статьи, расположенные в разных разделах Начал, что, безусловно, свидетельствует о недостаточно высокой нормотворческой технике того времени. Так, в ст. 6 сделана попытка обозначить существенные признаки наказания. Один из них определялся в отрицательной форме — наказание не являлось возмездием за вину, было мерой оборонительной, должно было быть целесообразным и не могло иметь признаков мучительства или причинять виновному болезненные и лишние страдания (ст. 10).

Не усиливала содержания ст. 6 и ст. 7, которая определяла наказание как меру принудительного воздействия, применяемую для обеспечения порядка общественных отношений.

Виды наказаний были весьма разнообразны, что позволяло индивидуализировать ответственность: внушение; общественное порицание; исключение из объединения; восстановление или возмещение ущерба; отрешение от должности; воспрещение занимать должность или исполнять определенную работу; конфискация имущества; лишение политических прав; объявление врагом народа или революции; принудительные работы; лишение свободы на определенный или неопределенный срок; объявление вне закона; расстрел.

Даже беглый взгляд на систему наказаний по Началам позволяет сделать вывод, что наказание не рассматривалось как возмездие за содеянное; оно имело четкую политическую направленность — репрессию в отношении политических противников нового политического режима. Перечень наказаний был исчерпывающим; смертная казнь, как вид уголовного наказания, не предусматривалась.

Достаточно обоснованным представляется содержание ст. 11 Начал, которая предусматривала общие начала назначения наказания. Номенклатура обстоятельств, которые предлагалось учитывать при назначении наказания, идентична той, которая фигурирует в ч. 3 ст. 60 ныне действующего УК РФ: тяжесть преступления, личность виновного, смягчающие и отягчающие наказание обстоятельства. Однако последовательность расположения названных обстоятельств в ст. 11 Начал дает основание для вывода о более тонком понимании нашими предками основных начал назначения уголовного наказания: ст. 11 этого акта на первое место в ряду обстоятельств, подлежащих учету при назначении наказания, ставила личность виновного, а затем тяжесть преступления. УК РФ 1996 г., как известно, личность виновного переместил на второе место, предоставив первое место характеру и степени общественной опасности (тяжести) совершенного деяния, что представляется недостаточно обоснованным: наказание, безусловно, назначается за преступление, но не преступлению, а лицу, его совершившему[^117].

Открыто классовый характер Начал проявлялся и в следующем. Его авторы предлагали дифференцировать уголовное наказание с учетом социального положения виновного и целей совершаемого им деяния — представители имущего класса, совершавшие преступления с целью восстановления, сохранения или приобретения какой-либо привилегии или в интересах восстановления власти угнетающего класса, подлежали более строгому наказанию[^118].

Начала были положены в основу Общей части первого социалистического УК РСФСР 1922 г.

В.И. Ленин сформулировал для составителей Кодекса генеральную задачу: предусмотреть в законодательном акте нормы для подавления оппозиционеров советской власти[^119].

Кроме того, поскольку в стране допускался частный капитал, решено было усилить уголовную репрессию за экономические преступления с тем, чтобы обеспечить контроль пролетарского государства над частным капиталом[^120].

Для УК РСФСР 1922 г. было характерно следующее: главная идея — классовая природа преступления и наказания, их направленность против врагов советской власти, всемерное укрепление этой власти. Таким образом, Уголовный Кодекс базировался на этатическом понимании права, в соответствии с которым «верховная суверенная власть государства — Левиафана, носит абсолютный характер и ничем не ограничена…»[^121].

Об этом свидетельствуют и цели введения в действие нового УК — ограждение рабоче-крестьянского государства и революционного правопорядка от его нарушителей и общественно опасных элементов и установление твердых основ революционного правосознания[^122].

Аналогично формулировались цели уголовного законодательства и в ст. 5 УК: «Уголовный кодекс РСФСР имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно опасных элементов и осуществляет эту защиту путем применения к нарушителям революционного порядка наказания или других мер социальной защиты». Как видим, защита интересов личности в качестве одной из задач введения в действие УК, не формулировалась.

Кодекс имел уже ставшую традиционной для отечественного уголовного законодательства структуру: он состоял из Общей и Особенной частей. Общая часть имела 5 глав: пределы действия Уголовного кодекса; общие начала применения наказания; определение меры наказания; роды и виды наказаний и других мер социальной защиты; порядок отбывания наказания.

Определение преступления в ст. 6 УК давалось материальное — назывался единственный его признак — общественная опасность. То есть, Кодекс допускал применение закона по аналогии и об этом прямо говорилось в ст. 10 УК. Основанием уголовной ответственности согласно ст. 11 УК признавалось общественно опасное деяние, совершенное умышленно или неосторожно.

УК в ст. 11 устанавливал правило о ненаказуемости деяния, совершенного невменяемыми лицами. Можно предположить, что законодатель считал такие деяния преступными. Но, возможно, что он не различал уголовную ответственность и наказание, поэтому, говоря о ненаказуемости деяний невменяемых лиц, имел в виду и непреступность таких деяний.

Кодекс, как и предшествующее отечественное уголовное законодательство, выделял стадии совершения преступления, считая покушение более опасным, чем приготовление. В последующем в УК были внесены изменения, в соответствии с которыми за приготовление к преступлению суд мог выслать виновного из места постоянного проживания в другие места (высылка).

Что касается соучастия, закон выделял такие его формы, как шайка, банда, толпа, хотя отличительные признаки каждой из этих форм не называл. Соучастниками считались исполнители, подстрекатели, пособники, укрыватели. Организаторы и недоносители, как виды соучастников, не фигурировали.

УК предлагал в числе обстоятельств, исключающих наказание виновного, кроме необходимой обороны, которая понималась так же, как и в Началах, и крайнюю необходимость. Она понималась так же, как и в ныне действующем УК РФ. Но подчеркнем, что сегодня мы относим необходимую оборону и крайнюю необходимость к обстоятельствам, исключающим преступность деяния, тогда как УК РСФСР 1922 г. — к обстоятельствам, исключающим его наказуемость.

Закон допускал возможность необходимой обороны только для защиты личности.

Впервые в советское время УК 1922 г. ввел понятие давности привлечения к уголовной ответственности. Длительность сроков давности устанавливалась в зависимости от суровости наказания, которое могло быть назначено за совершенное преступление: 5 лет и 3 года. При этом давность применялась при наличии двух условий: если в течение срока давности виновный не совершил какого-либо другого преступления и если не осуществлялось расследование по уголовному делу. Характерно, что истечение сроков давности являлось обстоятельством, исключающим не уголовную ответственность, а наказание.

Возраст уголовной ответственности устанавливался в 14 лет. Однако несовершеннолетние, совершившие преступление в возрасте от 14 до 16 лет, подлежали уголовному наказанию только в случае, когда меры медико-педагогического воздействия, по мнению суда, оказались бы безрезультатными.

Меры реагирования на преступления в УК разделялись на уголовные наказания и меры социальной защиты. Наказаниями являлись: изгнание из пределов РСФСР бессрочно или на срок; лишение свободы; принудительные работы; условное осуждение; конфискация имущества; штраф; поражение прав; увольнение от должности; общественное порицание; возложение обязанности загладить вред (ст. 32 УК). Смертная казнь предусматривалась в качестве исключительной и временной меры наказания (ст. 33 УК).

Обращает на себя внимание следующее обстоятельство: во-первых, направленность системы наказаний на подавление сопротивления классовых врагов революции; во-вторых, условное осуждение признавалось одним из видов наказания.

Иными мерами социальной защиты, которые могли назначаться или самостоятельно, или в дополнение к основным наказаниям, признавались: помещение в учреждение для умственно и морально дефективных; принудительное лечение; воспрещение занимать ту или иную должность или заниматься какой-то деятельностью; удаление из определенной местности (высылка по терминологии УК РСФСР 1960 г.); отдача несовершеннолетнего на поруки.

Характерно, что в тот период времени теоретики права и государственные деятели подчеркивали необходимость освобождения наказания от идеи мести и устрашения и постановки перед ним глобальной задачи — обеспечения безопасности пролетарского государства от опасных для него деяний[^123]. Исходя из этого, перед наказанием и другими мерами социальной защиты в ст. 8 УК были сформулированы задачи: общая превенция (предупреждение преступлений со стороны лиц, склонных к их совершению); приспособление виновного к условиям общежития; специальная превенция (предупреждение новых преступлений со стороны данного нарушителя).

В то же время в соответствии со ст. 26 УК наказание должно было быть целесообразным, но лишенным свойства мучительства.

Суду, назначавшему наказание, предоставлялся широкий простор — он должен был руководствоваться социалистическим правосознанием, т.е. исходить из интересов социалистического государства, но при этом учитывать опасность и преступления, и личности деятеля. Представляется, что в ст. 11 УК было сформулировано весьма важное и обоснованное положение о том, что совершенное преступление — это обстоятельство, в котором личность преступника могла найти свое отражение, «выявиться» в нем. То есть, здесь речь шла о том, что опасность деятеля и деяния следует оценивать не изолированно, а во взаимосвязи.

Особенная часть УК включала 8 глав. На первое место выдвигались преступления против государства: это контрреволюционные преступления и преступления против порядка управления. А вот составы преступлений против личности были сосредоточены лишь в гл. 5 после составов преступлений должностных, нарушающих правила отделения церкви от государства, и хозяйственных. Таким образом, интересы государства превалируют над интересами личности.

Далее главы располагались в следующем порядке: имущественные преступления; воинские преступления; нарушение правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и публичный порядок.

Уникальность УК заключалась также в следующем: 1) во многих статьях устанавливался минимальный срок наказания, а верхний не определялся. Например, ст. 110, 111, 112, 113 и др. предусматривали наказание не ниже одного года или трех лет лишения свободы; 2) законодатель часто использовал ссылочные санкции. Например, в ч. 2 ст. 112, ч. 2 ст. 113 санкции имели следующий вид: «наказывается наказанием, предусмотренным 2-й частью 106 статьи»; 3) в санкциях многих статей, предусматривавших уголовную ответственность за преступления против государства, совершенные при отягчающих обстоятельствах, смертная казнь являлась единственно возможным (безальтернативным) наказанием (ст. 71; ч. 2 ст. 106; ч. 2 ст. 110).

В связи с образованием 30 декабря 1924 г. Союза Советских Социалистических Республик, 31 декабря этого же года была утверждена Конституция СССР. В соответствии с п. «п» ст. 1 Конституции к ведению СССР в области уголовного нормотворчества относилось принятие Основ, обязательных на всей территории Союза, а к ведению союзных республик — принятие уголовных кодексов. Такое соотношение между Основами и УК республик позволяло центральной союзной власти проводить единообразную карательную политику на всем пространстве СССР.

Авторы проекта Основных начал были единодушны в том, что в этом документе не должно быть никаких терминов, напоминающих идеи буржуазного законодательства о мести, каре, поэтому предлагалось слова «кара», «карательный», «наказание» заменить словосочетанием «меры социальной защиты», подчеркивая, что основной задачей уголовного права является не кара, возмездие, а исправительно-трудовое воздействие на осужденного и приспособление его к условиям социалистического общежития[^124]. Лишь с 8 июня 1934 г. понятие «наказание» вновь было введено в официальную уголовно-правовую лексику[^125].

Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 г. (в дальнейшем — «Основные начала») состояли всего из 39 статей, распределенных по 4 разделам: пределы действия уголовного законодательства; общие постановления; меры социальной защиты и их применение судом; об условно-досрочном освобождении осужденного от применения определенной судом меры социальной защиты. Анализ ст. 3 Основных начал позволяет сделать вывод о том, что союзные республики были весьма ограничены в сфере уголовно-правового нормотворчества: центральной союзной власти принадлежало право не только формировать общую часть уголовных кодексов союзных республик (общая часть УК республик должна была (за редкими исключениями) точно воспроизводить положения Основных начал[^126]), но решать вопросы криминализации и декриминализации воинских и государственных преступлений, а также рекомендовать республиканским законодательным органам криминализировать или декриминализировать то или иное деяние.

Кроме Основных начал действовали и другие общесоюзные уголовные законы: Положение о преступлениях государственных 1927 г.; Положение о воинских преступлениях 1927 г.

Основные начала в значительной мере повторяли Общую часть УК РСФСР 1922 г., однако многие положения были усовершенствованы. Обратим внимание на наиболее существенные из них.

В ст. 1 точно определялись пространственные пределы действия уголовного законодательства СССР: уголовной ответственности по уголовным законам СССР подлежали граждане СССР и иностранцы, не пользовавшиеся дипломатической неприкосновенностью, за совершение преступлений на территории СССР. Граждане СССР подлежали уголовной ответственности и за преступления, совершенные за границей.

Единственная задача уголовного законодательства формулировалась как защита государства трудящихся от общественно опасных деяний. И ни единого слова не сказано о защите интересов личности.

Откровенно классовая направленность уголовного законодательства выражалась и в том, что все преступления классифицировались на две группы: направленные против основ советского строя; все остальные. За первые предусматривалось обязательное усиление наказания.

Статья 3 Основных начал сохраняла положение о применении уголовного закона по аналогии.

Существенно изменена статья о* необходимой обороне*: отныне она могла применяться не только для защиты интересов личности, но также для отражения нападения на советскую власть.

Изменения внесены и в положение о давности: 1) если в УК 1922 г. предусматривалось два срока давности, то в Началах три — десять, пять лет и три года; 2) вводится понятие перерыва давности: течение давности прерывалось в двух случаях — совершения нового преступления; когда виновный скроется от следствия или суда; впервые устанавливался 10-летний срок давности исполнения обвинительного приговора суда; 3) решение вопроса о применении давности отдавалось на усмотрение суда в случаях совершения контрреволюционных преступлений и преступлений, совершенных еще при царском режиме против рабочего класса и революционного движения.

Впервые в истории отечественного уголовного законодательства предусматривается погашение судимости: не имеющими судимости признавались лица, оправданные судом; условно осужденные, не совершившие нового преступления в течение испытательного срока; судимость погашалась давностью у двух категорий осужденных к лишению свободы на сроки не более шести месяцев или ко всякой более мягкой мере социальной защиты и на срок не более трех лет. У осужденных к более длительным срокам лишения свободы судимость давностным сроком не погашалась, что, безусловно, было недостатком весьма важного нововведения[^127].

Понятие мер социальной защиты в Основных началах не определялось, но их цели формулировались в ст. 4 достаточно точно: предупреждение преступлений; лишение общественно опасных элементов возможности совершать новые преступления (специальная превенция); исправительно-трудовое воздействие на осужденного.

Перед наказанием не ставились задачи возмездия и кары, оно дожно было быть лишено элементов мучительства, физических страданий и унижения человеческого достоинства.

Условное осуждение уже не считалось уголовным наказанием.

Все меры социальной защиты подразделялись на 3 группы: судебно-исправительного характера; медицинского характера; медико-педагогического характера.

К первой группе, помимо тех, которые фигурировали в УК РСФСР 1922 г., относились: лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях СССР; лишение свободы в общих местах заключения; ссылка и высылка; предостережение (ст. 13).

Смертная казнь предусматривалась как временная и исключительная мера и только за наиболее тяжкие преступления, угрожающие основам советской власти и советского строя. Это еще раз подчеркивает, что уголовное законодательство того времени базировалось на этатическом понятии права в отечественной правовой теории.

К мерам социальной защиты медицинского характера относились: принудительное лечение и помещение в медико-изоляционные учреждения.

Мерами медико-педагогического характера являлись: отдача несовершеннолетнего на попечение родителям, родственникам или другим лицам, учреждениям и организациям; помещение в специальные заведения.

Таким образом, Основные начала заложили основы лагерной системы в стране, которая была заменена системой исправительно-трудовых колоний только после 1958 г. В лагерях заживо сгнили сотни тысяч не только воров в законе, но и многие безвинно осужденные так называемые «враги народа» и их близкие родственники.

Сегодня странным, непонятным представляется такое наказание, как поражение прав. В соответствиии со ст. 20 Основных начал поражение прав заключалось в лишении: активного и пассивного избирательного права (т.е. права избирать и быть избранным в представительные органы власти); права занимать выборные должности в общественных организациях; права занимать государственные должности; права носить почетные звания; родительских прав; права на пенсии.

Таким образом, осужденный мог быть лишен важнейших прав гражданина, без них он по-сути приравнивался к животному, которому позволяют только жить, да и то до срока, который предопределялся не его биологической природой, а произволом государства.

Не менее бесчеловечным было удаление из пределов СССР. По-существу, человек насильно мог быть лишен своей Родины. Что может быть страшнее для человека!!!

При изучении Основных начал чувствуется, что авторы Закона хорошо знали историю отечественного уголовного законодательства. Достаточно вспомнить, что еще со времен третьей Русской Правды существовало такое наказание, как поток и разграбление, означавшее изгнание виновного из общины, что, фактически, можно приравнять к лишению человека Родины, а при Петре I нечто сходное — ошельмование преступников.

В то же время лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях СССР мало чем отличалось от петровских каторжных работ в отдаленных районах Сибири.

Не правда ли, приходится констатировать, что советская влась, возглавляемая коммунистами, возвратила страну в эпоху безжалостного клеймения, стигматизации преступников и жесточайшего с ними обращения.

Вторая сессия ВЦИК РСФСР двенадцатого созыва, состоявшаяся в октябре 1925 г., утвердила проект нового УК РСФСР, который Постановлением ВЦИК от 22 ноября 1926 г. был введен в действие с 1 января 1927 г.

Принятие нового УК было обусловлено не только тем, что с 1924 г. действовали Основные начала по уголовному праву Союза ССР и союзных республик и необходимо было привести в соответствие с ними республиканское уголовное законодательство, но и тем, что страна вступала в новую эпоху, которая в истории получила название НЭП — новая экономическая политика. Новизна политики заключалась в допущении в сфере экономики в широких масштабах частного капитала при сохранении государственного контроля над этим процессом.

Ранее отмечалось, что республиканский законодатель был достаточно основательно ограничен общесоюзной властью в сфере уголовного нормотворчества. Поэтому, естественно, Общая часть УК РСФСР 1926 г. почти полностью воспроизводила Основные начала 1924 г. В связи с этим далее будет сосредоточено внимание на инициативах республиканского законодателя (в тех пределах, которые ему отводились), а также на тех принципиальных изменениях, которые были внесены в Кодекс за 34 года его действия (он утратил силу 1 января 1961 г. в связи с введением в действие УК РСФСР 1960 г.).

Статья 55 УК РСФСР 1926 г. (в последующем — УК) предусматривала возможность погашения судимости при условии, если условно осужденный в течение испытательного срока не совершит новое, не менее тяжкое, преступление. Между тем, ст. 10-1 Основных начал требовала несовершения любого другого преступления.

В 1929 г. законодатель внес изменение в ст. 12 УК, установив возраст уголовной ответственности с 16 лет, тогда как раньше он определялся в 14 лет[^128]. Однако в 1935 г. он вновь был понижен, но уже до 12 лет, правда, за наиболее тяжкие преступления.

В примечании к ст. 6 УК было сформулировано принципиальное положение, которое впоследствии стало традиционным для нашего законодательства о том, что не является преступлением деяние, формально подпадающее под признаки какой-либо статьи УК, но в силу малозначительности и отсутствия вредных последствий лишено характера общественно опасного.

Без сомнения, данная формулировка свидетельствовала о том, что Кодекс придерживался материального определения преступления и допускал применение уголовного закона по аналогии, поскольку противоправность, как признак преступления, не называлась.

Не менее важным было и новое для нашего законодательства положение о неприменении мер социальной защиты (наказания) в случаях, когда вследствие изменения социально-политической обстановки деяние или лицо, его совершившее, не могли быть признаны общественно опасными (ст. 8 УК). Названную статью можно с полным правом считать прообразом ст. 77 УК РФ 1996 г., ныне отмененной.

Статья 28 УК в первоначальной редакции предусматривала продолжительность лишения свободы от 1 дня до 10 лет. Таким образом, Кодекс устанавливал краткосрочное лишение свободы, которое в последующем, очевидно, обнаружило свою неэффективность, поскольку 20 мая 1930 г. указанная статья была изменена — минимальный срок лишения свободы установлен в 1 год.

Что касается Особенной части нового УК, то она мало чем отличалась от Особенной части УК РСФСР 1922 г. Совпадало не только количество глав и их название, но и конструкция конкретных составов, за редкими исключениями. Например, ст. 63 УК РСФСР 1922 г. звучала так: «Участие в организации, противодействующей в контрреволюционных целях нормальной деятельности советских учреждений или предприятий, или использующей таковые в тех же целях, карается…». Аналогичная ей ст. 58-7 УК РСФСР 1926 г. имела практически тот же смысл: «Противодействие нормальной деятельности государственных учреждений и предприятий или соответствующее использование их для разрушения и подрыва государственной промышленности, торговли и транспорта в целях совершения действий, предусмотренных ст. 58-1 (экономическая контрреволюция)…».

То же самое можно сказать и о составе шпионажа (ст. 66 УК РСФСР 1922 г. и ст. 58-10 УК РСФСР 1926 г.).

Бросается в глаза несогласованность между Общей и Особенной частями УК РСФСР 1926 г. применительно к некоторым положениям, что свидетельствует о недостаточно высоком уровне законодательной техники, который можно объяснить недостатком опыта создания кодифицированного законодательства. Например, ст. 17 и 18 УК называли в качестве соучастников только исполнителей, подстрекателей и пособников. Об организаторах в Общей части ни слова не сказано и, естественно, объективные и субъективные признаки организаторской деятельности не определялись.

Между тем в Особенной части УК в числе соучастников называются не только подстрекатели, пособники и исполнители, но также организаторы и руководители. Например, повышенная наказуемость организаторов и руководителей преступления предусматривалась во многих статьях Особенной части УК: ст. 59-2 (массовые беспорядки), ст. 59-5 (массовый отказ от внесения налогов, денежных или натуральных, или от выполнения податей), ст. 62 (организованное сокрытие или неверное показание о количествах подлежащих обложению или учету предметов) и др.

Следует отметить и недостаточно последовательное распределение составов преступлений по главам Особенной части УК по признаку объекта правовой охраны. Приведем некоторые примеры. К имущественным преступлениям относилась, в частности, подделка в корыстных целях официальных бумаг, документов и расписок. Нет сомнения в том, что данная норма включена в главу «имущественные преступления» не по специфике объекта правовой охраны, а по мотиву, свойственному иным имущественным преступлениям. Но в то же время присвоение или растрата должностным лицом или лицом, исполняющим какие-либо обязанности по поручению государственного или общественного учреждения, материальных ценностей, находящихся в его подотчете, относилось к числу должностных преступлений только в связи со специфическими признаками субъекта. Корыстный мотив здесь игнорировался (ст. 116 УК).

Изготовление и хранение самогона для сбыта, а равно торговля им в виде промысла (ст. 102 УК) приравнивались к изготовлению и хранению кокаина и других одурманивающих вещества так же, как и злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок. Все названные преступления относились к категории преступлений против порядка управления по признаку объекта, хотя корыстный мотив для всех названных преступлений очевиден.

Можно было бы приводить и другие примеры, свидетельствующие о недостаточно совершенной конструкции Особенной части УК, но дефицит пространства не позволяет это сделать. Однако следует проанализировать составы преступлений, наиболее общественно опасных, а также извечно весьма распространенных в человеческом общежитии. Речь идет о преступлениях конрреволюционных, против личности и имущества.

Глава 1 «Контрреволюционные преступления» состояла из 18 статей. Очевидно реакционной являлась ст. 58-1: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-крестьянского правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т. п.

Конрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего его, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции».

В статье фигурировало множество оценочных понятий и неопределенных выражений, что делало ее «резиновой», допускавшей чрезвычайно широкое судейское усмотрение.

Такой же неопределенностью отличалась ст. 58-13 УК, устанавливавшая ответственность за антисоветскую агитацию и пропаганду.

Известно, что по названным и некоторым другим статьям о контрреволюционных преступлениях в последующие годы были безвинно осуждены многие тысячи честных соотечествинников. Можно утверждать, что УК РСФСР 1926 г. явился законодательной базой будущих сталинских репрессий[^129].

Но, кажется, нас история порой ничему не учит. 27 июня 2002 г. Государственная Дума РФ дополнила УК РФ ст. 282.1. «Организация экстремистского сообщества». Признаки экстремистского сообщества здесь не определены, поэтому невозможно безошибочно отличить обычное, неэкстремистское сообщество от экстремистского, что, безусловно, создает условия для судейского произвола, стоит лишь дождаться соответствующей команды.

Применительно к преступлениям против личности выделим как традиционные, так и оригинальные составы. К первым относились: умышленное убийство; умышленное убийство, совершенное при отягчающих обстоятельствах; убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения; убийство по неосторожности, которое приравнивалось к убийству при превышении пределов необходимой обороны; криминальный аборт; доведение до самоубийства; разной степени тяжести телесные повреждения: тяжкое, легкое; незаконное лишение свободы; незаконное помещение в психиатрическую больницу; преступления против половой свободы и половой неприкосновенности, нравственности несовершеннолетних; злостное уклонение от уплаты алиментов на содержание детей; принуждение к занятию проституцией, сводничество, содержание притонов разврата; оскорбление, клевета.

Если проанализировать названную главу УК РСФСР 1926 г. под углом зрения нынешних положений закона об ответственности за преступления против личности, можно сделать следующие выводы:

не было четкого распределения составов преступлений по группам в зависимости от специфики тех или иных благ, интересов личности, т.е. не различалась специфика преступлений против жизни, здоровья, свободы, чести и достоинства личности, как это имеет место в УК РФ 1996 г.;

причинение смерти по неосторожности рассматривалось как разновидность убийства;

закон не знал понятия «средней тяжести вред здоровью», однако легкое телесное повреждение классифицировал: не опасное, но причинившее расстройство здоровью, и не причинившее такое последствие;

ст. 144 УК предусматривала смягченное наказание за причинение умышленного легкого телесного повреждения в состоянии аффекта, но УК не знал состава причинения тяжкого телесного повреждения в состоянии аффекта;

клевета понималась в ст. 161 УК так же, как понимается и в ст. 129 УК РФ 1996 г. Уголовная ответственность предусматривалась и за оскорбление, но признаки этого деяния не назывались. Диспозиция ст. 159 УК была весьма лаконичной, но, с нашей точки зрения, непонятной: «Оскорбление, нанесенное кому-либо словесно или письменно…».

Преступления против личности наказывались (с точки зрения нынешних представлений) недостаточно строго: максимальное наказание за наиболее тяжкое преступление против личности — убийство и тяжкое телесное повреждение, совершенные при отягчающих обстоятельствах, — до 10 лет лишения свободы.

Что касается гл. VII «Имущественные преступления», то первое, что бросается в глаза, — множественность оснований размещения различных по характеру составов в эту главу. Так, законодатель включил сюда следующие группы преступлений: 1) хищения, — кража; кража электроэнергии; грабеж; тайное и открытое похищение лошадей или другого крупного скота; разбой; присвоение или растрата вверенного имущества; мошенничество; вымогательство; 2) деяния, совершаемые по корыстным мотивам, лишенные признаков хищения — подделка в корыстных целях официальных бумаг, документов и расписок (ст. 170); обманное изменение с корыстной целью вида или свойств предметов, предназначенных для сбыта и общественного употребления (ст. 171); изготовление и хранение с целью сбыта поддельного пробирного клейма … (ст. 172); ростовщичество, т.е. взимание в виде промысла процентов за данные взаймы деньги или иное имущество (ст. 173); самовольное пользование изобретением (ст. 177); самовольное пользование в целях недобросовестной конкуренции чужим товарным, фабричным или ремесленным знаком… (ст. 178); 3) бескорыстное причинение имущественного вреда — умышленное истребление или повреждение имущества, непринятие должных мер капитаном одного из столкнувшихся на море судов для спасения другого судна.

Наиболее распространенный вид уголовного наказания — лишение свободы, максимальный срок которого составлял 10 лет; часто фигурировали принудительные работы, значительно реже — штраф.

Симптоматично, что за разбой, повлекший смерть потерпевшего или его увечье, могла быть назначена высшая мера социальной защиты — расстрел, если деяние совершено социально опасным преступником. При этом признаки социально опасной личности ни в Общей, ни в Особенной частях УК не назывались. Более того, в Общей части такое понятие вообще не употреблялось.

Появление в уголовном законодательстве того периода названного понятия не случайно, оно свидетельствовало о том, что теория опасного состояния личности вовсе не была чужда теоретикам уголовного права: в период подготовки Основных начал 1924 г. и УК РСФСР 1926 г. активно дебатировался вопрос о том, что должно лежать в основании уголовной ответственности — вина или опасное состояние личности. И иногда высказывалось мнение о том, что постепенная замена вины, как основания уголовной ответственности, опасным состоянием личности является тенденцией уголовного права[^130]. Ясно, что это должно было хоть в какой-то мере найти отражение в УК РСФСР 1926 г.

Для УК РСФСР 1926 г., так же как и для УК РСФСР 1922 г., характерно было частое использование ссылочных санкций; допущение смертной казни не за преступления против жизни, а за контрреволюционные и некоторые имущественные преступления (разбой при отягчающих обстоятельствах); допущение смертной казни как единственного (т.е. безальтернативного) наказания за некоторые преступления против государства (ч. 2 ст. 112; ч. 2 ст. 114; ч. 2 ст. 110; ст. 59-4; ст. 59-2; ч. 2 ст. 58-13 и др.); применение относительно определенных санкций с указанием лишь нижнего предела наказания.

В целом УК РСФСР 1926 г. был более жестким, чем УК РСФСР 1922 г., о чем свидетельствует процентное соотношение статей, предусматривавших в качестве меры социальной защиты расстрел: в УК 1922 г. таких статей было около 3 % к числу всех статей, расположенных в Особенной части, а в УК 1926 г. — более 7 %.

Со смертью Сталина ушел в прошлое один из самых кровавых периодов в жизни государства и общества, который по уровню бесправия народа, по количеству безвинно репрессированных на единицу численности населения сравним, видимо, только с эпохой опричнины.

Решения ХХ съезда КПСС, который состоялся в 1956 г., сыграли выдающуюся роль в развенчании культа личности Сталина, в восстановлении законности, укреплении гарантий неприкосновенности личности, соблюдения прав и свобод человека и гражданина.

Таким образом, в новых социально-политческих условиях необходимо было реформировать и уголовное законодательство как наиболее острый инструмент осуществления политики государства.

25 декабря 1958 г. вторая сессия Верховного Совета СССР пятого созыва утвердила Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик[^131] (далее — Основы).

Основы содержали только нормы Общей части уголовного законодательства и состояли из 47 статей, распределенных по 4 разделам.

Первый раздел назывался «Общие положения». Не имея возможности детально анализировать все 6 статей данного раздела, сосредоточим внимание на том принципиально новом, что свидетельствовало о переходе к новой уголовной политике. В ст. 1 Основ, наряду с традиционными задачами, формулировавшимися перед уголовным законодательством (охрана советского и государственного строя, социалистической собственности), названы также охрана личности и прав граждан. Хотя права граждан и не ставились на первое место, но сам факт их появления в ряду объектов уголовно-правовой охраны весьма симптоматичен и многообещающ.

Статья 2 определяла компетенцию СССР и союзных республик в сфере уголовно-правового нормотворчества так же, как и Основные начала 1924 г.

*Впервые *специальная ст. 3 была посвящена основаниям уголовной ответственности. Однако ее формулу нельзя признать удачной: «Уголовной ответственности и наказанию подлежат только лица, виновные в совершении преступления, то есть умышленно или по неосторожности совершившие предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние». Текст статьи породил многолетнюю дискуссию: одни считали, что законодатель признавал основанием уголовной ответственности вину[^132], другие — состав преступления[^133], третьи — преступление[^134].

Действие уголовного закона во времени регламентировалось в ст. 4 и 5 Основ в целом так же, как и в УК РСФСР 1926 г.

Между тем в ст. 6 «Действие уголовного закона во времени» сформулировано весьма важное положение об обратной силе уголовного закона: таким свойством обладали лишь два вида законов — устраняющие преступность деяния и смягчающие наказание. Пробелом здесь осталось отсутствие указания на законы, иным образом улучшающие положение виновного. Прошло 35 лет, прежде чем этот пробел был восполнен в ст. 10 УК РФ 1996 г.

Раздел 2 именовался «О преступлении». Понятие преступления в ст. 7 формулировалось как формально-материальное, т.е. основным признаком преступления считалась не только общественная опсаность, но и его противоправность. Таким образом, с введением в действие Основ в нашей стране исключалось применение уголовного закона по аналогии, что следует расценивать как серьезнейшую заявку на ограничение судейского произвола при отправлении правосудия по уголовным делам.

В ст. 8 и 9 Основ достаточно четко формулировались понятия умысла и неосторожности. И хотя виды умысла и неосторожности словесно не обозначались, грань между умыслом прямым и косвенным, с одной стороны, небрежностью и легкомыслием — с другой, проводилась достаточно определенно.

Возраст уголовной ответственности в ст. 10 Основ устанавливался в 16 лет. В качестве исключения уголовная ответственность могла наступать с 14 лет — за наиболее общественно опасные деяния.

Гуманное отношение к несовершеннолетним проявлялось не только в этом, но также и в других положениях Основ: несовершеннолетие признавалось смягчающим ответственность обстоятельством (п. 6 ст. 33); для несовершеннолетних устанавливались сокращенные сроки для условно-досрочного освобождения от наказания и замены наказания более мягким (ст. 45) и др.

Невменяемость как обстоятельство, исключающее преступность деяния, понималась как и в УК 1926 г., однако более четко определялись медицинский ее критерий (наличие психического заболевания) и психологический или юридический (неспособность отдавать отчет своим действиям и неспособность руководить своими поступками (ст. 11).

В отличие от предшествующего законодательства, Основы признавали необходимую оборону и крайнюю необходимость не в качестве обстоятельств, исключающих наказуемость деяния, а исключающих его преступность (ст. 13, 14 Основ).

Соучастие понималось так же, как и в предшествующем советском уголовном законодательстве. Вместе с тем укрывательство и недонесение о совершенном (или готовящемся) преступлении признавались уже не соучастием в преступлении, а самостоятельными преступлениями, если они не были заранее обещаны исполнителю.

По-новому в ст. 20 Основ определялись наказание и его цели. Во-первых, законодатель отказался от понимания этого явления как меры социальной защиты (как мы помним, это он сделал в 30-е годы и повторил в Основах). Более того, если раньше законодатель стремился отмежеваться от понимания наказания как возмездия, то в Основах он, наоборот, отождествлял наказание с карой: «наказание не только является карой за совершенное преступление…». Правда, понятие кары в Основах не определялось, а в теории по этому поводу высказывались разные мнения[^135].

По-новому в этой же статье формулировались и цели уголовного наказания: на первое место выдвигалась цель исправления и перевоспитания осужденного, а традиционные цели общего и специального предупреждения отодвигались на задний план.

К числу наказаний, которые могли быть назначены только в качестве основных, относились следующие меры: лишение свободы; исправительные работы без лишения свободы; общественное порицание.

Только в качестве дополнительных наказаний фигурировали конфискация имущества и лишение воинского или специального звания.

К третьей группе наказаний, которые могли назначаться и в качестве основных, и в качестве дополнительных, Основы относили высылку, ссылку (рудименты прежних времен), штраф, лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью.

В качестве исключительной и временной меры наказания за особо тяжкие преступления предусматривалась смертная казнь.

Что касается регламентации процедуры назначения уголовного наказания, то следует отметить следующие новеллы: общие начала назначения наказания были конкретизированы — в качестве таковых предлагалось учитывать характер и степень общественной опасности совершенного преступления, личность виновного, обстоятельства, смягчающие и отягчающие ответственность (ст. 32).

Впервые после Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. детально (правда, менеее детально, чем в Уложении) регламентируется процедура назначения уголовного наказания при совокупности преступлений и приговоров, а также основания его назначения ниже низшего предела или более мягкого, чем предусмотрено законом.

Сроки давности, как и само ее понятие, остались неизменными, однако наряду с прерыванием давности введено понятие приостановления течения давностных сроков в случаях, когда виновный скроется от следствия или суда (ст. 41).

В ст. 47 Основ предусматривались более дифференцированные сроки погашения судимости с учетом тяжести совершенного преступления. Кроме того, впервые предусматривалось правило о возможности снятия судимости судом по ходатайству общественной организации (ст. 47).

Параллельно с Основами действовали еще два общесоюзных закона уголовно-правового характера: «Об уголовной ответственности за государственные преступления» и «Об уголовной ответственности за воинские преступления», принятые 25 декабря 1958 г.[^136]

На базе Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик в 1959–1962 гг. принимаются уголовные кодексы союзных республик.

УК РСФСР 1960 г. (в дальнейшем — УК) был принят третьей сессией Верховного Совета РСФСР пятого созыва 27 октября 1960 г.[^137] и введен в действие с 1 января 1961 г.

Более нестабильного Уголовного кодекса наша страна до этого никогда не знала — за время действия этого Закона в него было внесено не менее семисот изменений и дополнений (конкуренцию ему в этом отношении могло бы, пожалуй, составить Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.). Относительно неизменной первоначальная редакция оставалась до конца 80-х годов прошлого столетия. В жизни государства это был рубеж, знаменовавший собой, во-первых, разрушение союзного государства — СССР; во-вторых, реформирование законодательства, в том числе и уголовного, в связи с тем, что страна была ввергнута бездумно, бездарно, безответственно в так называемые рыночные, а по-существу, дикие капиталистические отношения. Необходимо было создать такую правовую основу, которая, как минимум, не препятствовала бы формированию новых общественных отношений и, как максимум, — способствовала их развитию и исключала возможность реставрации социалистичекого устройства общества. Таков, думается, был замысел авторов экономических и политических преобразований в стране.

УК имел традиционную структуру: он состоял из двух частей — Общей и Особенной. Общая часть в первоначальной редакции практически полностью совпадала с Основами уголовного законодательства 1958 г., что было вполне естественным положением вещей, вытекающим из соотношения этих законодательных актов и определенного Конституцией страны.

Поэтому стоит сосредоточить внимание не на первоначальной редакции Общей части УК, а на тех изменениях, которые были внесены после 1985 г.

В связи с усилением частных начал в экономике, в ст. 1, определявшую задачи УК, было внесено изменение, в соответствии с которым одной из задач УК являлась защита «всех форм собственности». Ранее эта задача формулировалась как защита социалистической собственности.

Аналогичное изменение внесено в ст. 7 УК, где определялось понятие преступления.

Стремясь привести уголовное законодательство в соответствие с новыми представлениями о нравственных основаниях взаимоотношений между близкими родственниками и другими близкими людьми, законодатель исключил указанных лиц из числа возможных недоносителей и укрывателей преступлений, совершенных их близкими людьми или близкими родственниками (ст. 18 и 19 УК).

Весьма существенное изменение было внесено в ст. 13 УК «Необходимая оборона». Это изменение было направлено на расширение прав обороняющегося в случаях нападения на него или других лиц, если оно было сопряжено с насилием, опасным для жизни или с угрозой применения такого насилия: новый Закон признавал правомерными любые защитительные действия и причинение нападающему любого вреда.

Указанная новелла дейстовала до 31 декабря 1996 г. Как известно, ст. 37 УК РФ 1996 г. в ее первоначальной редакции текстуально совпадала со ст. 13 УК РСФСР в редакции до 1 июля 1994 г. Однако 8 февраля 2002 г. Госдума вновь изменила редакцию ст. 37 УК РФ, возвратившись к той идее, которая была выражена в ст. 13 УК РСФСР в редакции от 1 июля 1994 г.

Законодатель явно колебался, формулируя норму о необходимой обороне: с одной стороны, он стремился максимально расширить права оборонявшегося, с другой — перестраховывался от возможных инсценировок, поскольку банальное умышленное убийство могло камуфлироваться под правомерную защиту от общественно опасного посягательства.

Существенные измененения были внесены и в гл. 4 «О наказании». Прежде всего, в 1993 г. из системы наказаний были исключены как анахронизмы, не согласующиеся с новыми политическими и экономическими реалиями, ссылка, высылка, направление в воспитательно-трудовой профилакторий и условное осуждение к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду.

В этом же году существенно ограничена сфера применения смертной казни: во-первых, она могла быть назначена только за особо тяжкие преступления против жизни; во-вторых, не могла быть назначена женщинам, несовершеннолетним и мужчинам старше 65 лет (ст. 23 УК). Вместе с тем в соответствии с новой редакцией ст. 24 УК смертная казнь в порядке помилования могла заменяться не срочным, а пожизненным лишением свободы.

До 1992 г. УК предусматривал два вида отсрочки исполнения приговора: в отношении военнослужащих и военнообязанных в военное время, а также в отношении впервые осужденных к лишению свободы на срок до 3 лет. 12 июня 1992 г. УК был дополнен ст. 46-2, которая вводила отсрочку исполнения приговора в отношении беременных женщин и женщин, имеющих малолетних детей.

Таким образом, Общая часть УК 1960 г., в сравнении с УК 1926 г., изменялась в направлении придания все большего значения проблемам соблюдения прав и свобод человека при решении вопросов уголовной ответственности и наказания, а также смягчения уголовных наказаний, о чем свидетельствует снижение максимального срока лишения свободы с 25 лет до 15 лет. С другой стороны, Кодекс стал более жестким, поскольку не только допускал смертную казнь, но предусматривал возможность ее применения по 13 % статей, расположенных в Особенной части УК (против 7 % в УК 1926 г.)[^138].

Что касается Особенной части УК в ее первоначальной редакции, то это было типичное законодательство социалистического государства, предпринявшего попытку порвать с идеей тоталитаризма, но не сумевшего еще полностью от него освободиться.

Как и в УК 1926 г., здесь на первое место выдвинуты статьи, предусматривающие уголовную ответственность за преступления против государства.

Глава первая «Государственные преступления» состояла из двух разделов — особо опасные государственные преступления и иные государственные преступления. К числу особо опасных государственных преступлений относились: измена родине; шпионаж; террористический акт; террористический акт против представителя иностранного государства; диверсия; вредительство; призывы к насильственным свержению или изменению советского государственного и общественного строя; призывы к совершению преступлений против государства; организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации; особо опасные государственные преступления, совершенные против другого государства трудящихся.

Законодатель считал эти преступления настолько общественно опасными, что за семь из них предусматривал возможность применения смертной казни.

В последующем в связи с переходом к рыночным отношениям и новыми реалиями в этот раздел были внесены существенные изменения: введены новые составы — «применение биологического оружия» (ст. 67-1), «разработка, производство, приобретение, хранение, сбыт, транспортировка биологического оружия» (ст. 67-2), исключены составы «диверсия» (ст. 68), «особо опасные государственные пренступления, совершенные против другогого государства трудящихся» (ст. 73), внесены изменения в ст. ст 64, 65, 67 УК (исключены дополнительные наказания «ссылка» и «высылка»), ст. 70 УК.

В раздел второй гл. 1 УК законодатель включил 20 статей, но основание такого решения не ясно. Если исходить из того, что распределение статей по главам УК РСФСР 1960 г. определилось родовым объектом, то следовало бы сделать вывод о том, что все статьи, расположенные во втором разделе гл. 1, защищают группу каких-то сходных благ, интересов. Однако анализ раздела не подтверждает эту гипотезу: здесь сосредоточены составы преступлений, объектами которых являются самые разные блага. Например, объектом в ст. 74 УК являлось равноправие граждан; в ст. 75 (разгалашение государственной тайны) и в ст. 76 (утрата документов, содержащих государственную тайну) — государственная безопасность; в ст. 78 (контрабанда) — государственная монополия внешней торговли; в ст. 80, 81 (соответственно — уклонение от очередного призыва на действительную военную службу и уклонение от призыва по мобилизации) — боеспособность армии; в ст. 84 (нарушение правил международных полетов) — общественная безопасность в сфере осуществления международных полетов и т. д.

В литературе по этому поводу высказано следующее объяснение: по объекту посягательства иные государственные преступления схожи с преступлениями, предусмотренными другими главами Особенной части УК: преступления против общественной безопасности, порядка управления и т. п. Однако если названные группы преступлений лишь угрожают общественной безопасности, то иные государственные преступления посягают «на основы общественной безопасности советского государства»[^139].

Таким образом, теоретики признают, что законодатель нарушил установленные им же самим правила построения Особенной части УК, но пытаются найти этому оправдание.

Симптоматично, что на второе место в ряду объектов уголовно-правовой охраны законодатель выдвинул социалистическую собственность и только потом — права и свободы человека и гражданина, а лишь в гл. 4 — личную собственность. Правда, в 1994 г. гл. 3 «Преступления против социалистической собственности» была исключена в связи с тем, что все виды собственности уравнивались по правовому статусу. В связи с этим законодатель объединил в одну гл. 5 все составы преступлений против собственности, независимо от ее формы.

Что касается содержания этой главы, то здесь были сосредоточены традиционные составы: кражи, грабежа, разбоя, мошенничества, вымогательства, умышленного и неосторожного уничтожения или повреждения чужого имущества, преступлений против собственности объдинений, не являющихся социалистическими организациями. В 1994 г. были введены новые составы: хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 147-2); неправомерное завладение транспортным средством, лошадью или иным ценным имуществом без цели хищения (ст. 148-1); неправомерное завладение чужим недвижимым имуществом (ст. 148-2); причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием (ст. 148-3).

Преступления против собственности по УК РСФСР 1960 г. наказывались достаточно строго: за любое из них могло быть назначено лишение свободы, за квалифицированные виды краж, грабежей, вымогательств, мошенничеств наказание могло быть назначено до 10 лет лишения свободы, а за квалифицированный разбой — до 15 лет.

Традиционные составы были сформулированы также и в гл. 3 УК. В главе «Преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности» пять составов убийств — умышленного при отягчающих обстоятельствах, умышленного убийства при превышении пределов необходимой обороны и в состоянии аффекта, неосторожного убийства; умышленного и неосторожного причиненния разной степени тяжести телесных повреждений; заражения венерическим заболеванием и ВИЧ-инфекцией; половых преступлений — изнасилования, понуждения женщины к вступлению в половую связь, полового сношения с лицом, не достигшим половой зрелости, мужеложства; преступлений против имущественных интересов членов семьи — уклонения от уплаты алиментов на содержание детей или родителей; преступления против свободы личности — незаконного лишения свободы, захвата заложников, незаконного помещения в психбольницу; преступлений против чести и достоинства личности — клеветы и оскорбления.

Позже введены составы похищения человека (ст. 125-1), торговли несовершеннолетними (ст. 125-2), разглашения сведений, составляющих врачебную тайну (ст. 128-2).

Составы преступлений против политических, трудовых, иных прав и свобод граждан были сосредоточены в специальной гл. 4.

В процессе перехода к рыночным отношениям значительные изменения были внесены в гл. 6 «Хозяйственные преступления»: декриминализированы «выпуск недоброкачественной, нестандартной или некомплектной продукции» (ст. 152); «приписки и другие искажения отчетности о выполнении планов» (ст. 152-1); «частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество» (ст. 153); «скупка в государственных или кооперативных магазинах хлеба и других пищевых продуктов для скармливания скоту и птице» (ст. 154-1); «спекуляция» (ст. 154); «нарушение правил торговли спиртными напитками» (ст. 156-1); «изготовление, сбыт, хранение крепких спиртных напитков домашней выработки» (ст. 158).

Вместе с тем были криминализированы следующие деяния: незаконное повышение или поддержание цен (ст. 154-3); нарушение правил торговли (ст. 156-5); нарушение государственной дисциплины цен (ст. 156-6); сокрытие доходов (прибыли) или иных объектов налогообложения (ст. 162-2); противодействие или неисполнение требований налоговых служб в целях сокрытия доходов или уплаты налогов (ст. 162‑3); незаконное предпринимательство (ст. 162-4); незаконное предпринимательство в сфере торговли (ст. 162-5); уклонение от уплаты таможенных платежей (ст. 162-6); незаконные сделки с валютными ценностями (ст. 152-7); сокрытие средств в иностранной валюте (ст. 162-8); незаконное усыновление (ст. 162-9); самовольная добыча янтаря (ст. 162-7); нарушение таможенного законодательства (ст. 169-1).

Обращают на себя внимание и следующие изменения, внесенные в УК РСФСР 1960 г. после вступления России в новую систему отношений. Криминализированы деяния: нарушение антимонопольного законодательства (ст. 175‑1) — гл. «Должностные прсетупления»; воспрепятствование служебной деятельности прокурора, следователя или лица, производящего дознание (ст. 191-3) — гл. «Преступления против порядка управления»; терроризм (ст. 213-3) — гл. «Преступления против общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения»; заведомо ложное сообщение об акте терроризма (ст. 213-4); нарушение правил безопасности при обращении с микробиологическими и другими биологическими агентами и токсинами (ст. 222-1).

Декриминализированы в этот же период следующие деяния: самовольное возвращение высланного в места, запрещенные для проживания (ст. 187 в гл. «Преступления против правосудия»); организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок (ст. 190-3); нарушение правил паспортной системы (ст. 198); злостное нарушение правил административного надзора (ст. 198-2); нарушение законов о записи актов гражданского состояния (ст. 201) — последние четыре состава в гл. «Преступления против порядка управления»; занятие бродяжничеством или попрошайничеством либо ведение иного паразитического образа жизни (ст. 209); незаконное обучение каратэ (ст. 219) — в гл. «Преступления против общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения».

В приведенных изменениях как в зеркале нашли отражение и интенсивность во времени, и характер социально-экономических и политических изменений в стране после 1985 г. и особенно в начале 90-х годов. УК РСФСР 1960 г. к этим переменам оказался не готовым. А попытки его реформирования — недостаточно продуктивными. Объясняется это не бесталанностью теоретиков права и законодателя, а тем, что никто в конце 80 – начале 90-х годов не знал, в каком направлении, а главное, как осуществлять кардинальные экономические преобразования. Между тем законодательство, в том числе и уголовное, должно не только соответствовать сегодняшним реалиям, но и «работать» на будущее.

Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1991 г.

По своей практической значимости Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1991 г. (далее Основы 1991 г.) с полным основанием могут быть признаны базой УК РФ 1996 г., хотя, как известно, Основы 1991 г. практически не действовали в связи с распадом вскоре после их принятия Советского Союза.

В самом деле, читатель может сформировать вполне определенное представление о содержании Основ 1991 г., анализируя Общую часть УК РФ 1996 г. с учетом поправок, которые приводятся далее. А также будут воспроизведены и прокомментированы только те положения, которые в Основах 1991 г. были новыми в сравнении с Основами уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 г. и положениями Общей части УК РСФСР 1960 г.

Первое. В ст. 1 Основ 1991 г. в числе задач уголовного законодательства на первом, а следовательно и приоритетном, месте фигурирует задача охраны личности, ее прав и свобод, тогда как в предшествующих уголовно-правовых актах — задача охраны государства и общества. Следовательно, законодатель начал отходить от этатического понимания права.

Второе. В Основах 1991 г. впервые в истории отечественного уголовного законодательства были сформулированы его принципы, что, безусловно, следует расценивать как весьма положительное явление (до этого времени вопрос о принципах обсуждался исключительно на теоретическом уровне). Однако, первая попытка не обязательно бывает успешной. Так случилось и здесь. В ст. 2 Основ 1991 г. фигурируют шесть принципов: законности; равенства граждан перед законом; неотвратимости ответственности; личной и виновной ответственности; справедливости; демократизма и гуманизма.

Между тем в ныне действующем УК РФ их пять. Но дело, безусловно, не только в количестве принципов, а в содержании каждого из них и соотношении друг с другом. Основы 1991 г. не давали ответов на эти вопросы.

В частности, в ч. 1 ст. 2 Основ 1991 г. приводился лишь перечень принципов, а их содержание раскрывалось в последующих трех частях этой же статьи. Однако остается неясным, какой из шести принципов описывался в каждой из трех частей этой статьи. Почему этих частей три, а принципов шесть? В этом отношении УК РФ 1996 г. более конкретен.

Третье. Преступления классифицировались по критерию величины общественной опасности, что важно не только для дифференциации уголовной ответственности с учетом этого обстоятельства, но и с точки зрения совершенствования законодательной техники: классификация позволила законодателю создавать лаконичные, но в то же время емкие уголовно-правовые нормы (см., например, ст. 48, 49 Основ 1991 г.).

Четвертое. В ст. 21, 22, 23 Основ были четко сформулированы понятия повторности, совокупности и рецидива как видов множественности преступлений. Правда, в качестве рудимента в Основы 1991 г. «перекочевало» понятие особо опасного рецидивиста. Как известно, законодатель отказался от этого понятия в УК РФ 1996 г., что представляется совершенно обоснованным, хотя в теории по этому поводу нет единодушия[^140].

Признаками рецидива признавались: умышленная форма вины первого и последующих преступлений, наличие судимости за предыдущее преступление. Возраст лица не учитывался при определении рецидива.

Пятое**. **Четко различались прямой и косвенный умыслы; ответственность за неосторожное преступление устанавливалась только в случаях, когда это прямо предусматривалось уголовным законом; двойной формы вины Основы 1991 г. не знали.

Шестое**. **Наряду с невменяемостью, как обстоятельством, исключающим уголовную ответственность, вводилось понятие ограниченной вменяемости. Последняя не исключала уголовную ответственность, но могла учитываться при назначении наказания.

Седьмое. К числу обстоятельств, исключающих преступность деяния, кроме необходимой обороны, крайней необходимости, задержания лица, совершившего преступление, Основы 1991 г. относили оправданный профессиональный и хозяйственный риск. Исполнение приказа или обязательного распоряжения, как и согласие потерпевшего на причинение ему вреда, в их числе не фигурировали.

Восьмое**.** Законодатель отказался от понятия наказания как кары и считал его мерой государственного принуждения; к целям уголовного наказания Основы 1991 г. относили исправление преступника, специальную и общую превенцию. Система наказаний была дополнена новыми их видами: арест, ограничение свободы, ограничение по военной службе, а в отношении несовершеннолетних также возложение обязанности загладить причиненный вред, привлечение к общественно полезным работам и ограничение досуга.

Смертная казнь предусматривалась за ограниченное число преступлений против личности, государства, мира и безопасности человечества: умышленное убийство и изнасилование малолетней при отягчающих обстоятельствах; похищение ребенка, повлекшее особо тяжкие последствия; государственная измена; особо тяжкие преступления против мира и безопасности человечества.

Статья 41 «Общие начала назначения наказания» содержала весьма важное положение: назначение лишения свободы возможно было лишь при условии, что цели наказания не могли быть достигнуты в результате применения иного, менее строгого наказания. По существу, законодатель считал лишение свободы исключительной мерой в сравнении с другими видами наказания.

*Девятое. *Исключительно важное положение с точки зрения профилактики незаконных репрессий было сформулировано в ст. 48 Основ 1991 г.: освобождение от уголовной ответственности и наказания возможно было только *по решению суда *и только в случае, если лицо против этого не возражает. УК РФ 1996 г., как известно, не воспринял эту новеллу и допускает, в противоречие со ст. 49 Конституции РФ, освобождение от уголовной ответственности (и, следовательно, от наказания) по постановлению дознавателя, следователя (с согласия прокурора), прокурора, что, безусловно, следует расценивать как шаг назад.

Наряду с традиционными видами освобождения от уголовной ответственности (вследствие изменения обстановки и истечения сроков давности), Основы 1991 г. предусматривали такую меру и в случае явки с повинной и заглаживания вреда.

Десятое. Специальный раздел VIII Основ 1991 г. был посвящен особенностям уголовной ответственности несовершеннолетних. Не предусматривалась уголовная ответственность лиц, впервые совершивших в возрасте до шестнадцати лет преступление, не представляющее большой общественной опасности.

К несовершеннолетним могли быть применены только следующие наказания: возложение обязанности загладить причиненный вред; штраф; привлечение к общественно полезным работам; ограничение досуга; исправительные работы; арест; лишение свободы. Сроки наказаний для несовершеннолетних сокращались.

УК РФ, принятый Государственной Думой 24 мая 1996 г. и введенный в действие 1 января 1997 г. воспринял почти все вышеназванные новеллы. Кроме того, он (в отличие от УК РСФСР 1960 г.) не содержал в Особенной части составов преступлений с административной преюдицией (установление уголовной ответственности за административно наказуемое деяние, совершенное лицом, ранее привлекавшимся к административной ответственности за такое же правонарушение). В целом УК РФ был существенно обновлен в сравнении с УК РСФСР 1960 г.: А.Е. Якубов подсчитал, что по состоянию на 1997 г. УК РФ содержал около 70 новых составов и декриминализировал более 80 преступлений[^141].

Однако в 1997 г. ни А.Е. Якубов, ни кто-либо другой в России не знал, что 8 декабря 2003 г. в УК РФ будет внесено 257 изменений и дополнений и мы будем иметь фактически новый Уголовный кодекс — еще менее стабильный, чем УК РСФСР 1960 г.

Составители настоящего сборника не ставили своей задачей комментировать эти изменения, поскольку с точки зрения логики сборника они прежде должны стать историей.

[^1]: Чаще используется периодизация законодательства, согласующаяся с наиболее важными, с точки зрения авторов, периодами в истории государства (см., напр.: Алихаджаева И.С._, _Даурова Т.Г._, _Лиценбергер О.А. Уголовное право: история и современность. Вопросы Общей части: Учебное пособие. Саратов, 2001. С. 5).

Конечно, развитие законодательства, в том числе и уголовного, неразрывно связано с развитием государства и исследование динамики одного явления на фоне трансформаций другого представляет несомненный интерес. Но не менее интересно проследить, как совершенствовалась законодательная техника от одного законодательного акта к другому. При таком подходе, безусловно, основные периоды развития уголовного законодательства чаще всего совпадают с важнейшими периодами в становлении нашего государства.

[^2]: Ницше Ф. Воля к власти. М.: Харьков, 2003. С. 209.

[^3]: О взаимоотношениях Руси и Византии и о влиянии византийской культуры на русскую культуру подробнее см., напр.: Соловьев В. Византизм и Россия // Спор о справедливости. Харьков, 1999; Карамзин Н.М. История государства Российского. В 4 т. Ростов н/Д, 1989; Щапов Я.Н. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в XI–XIII вв. М., 1978.

[^4]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов н/Д, 1995. С. 307–308.

[^5]: См.: Там же. С. 308.

[^6]: Там же.

[^7]: Там же. С. 309.

[^8]: Там же. С. 310.

[^9]: Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 155–156.

[^10]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 310.

[^11]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков: В 9 т. М., 1984. Т. 1. Законодательство Древней Руси.С. 37.

[^12]: См.: Там же.

[^13]: См.: Там же. С. 28.

[^14]: О числе редакций Русской Правды в науке единодушного мнения нет. Одни называют две редакции (см., напр.: История государства и права России / отв. ред. Ю.П. Титов. М., 1997. С. 31). По мнению других, было шесть таких редакций (см., напр.: История отечественного государства и права / под ред. О.И. Чистякова. М., 1996. Ч. 1. С. 43).

[^15]: Подробнее о влиянии обычного права на содержание Русской Правды см.: Свердлов М.Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988.

[^16]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 1. С. 36.

[^17]: См.: Там же. С. 40.

[^18]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 318.

[^19]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 1. С. 64.

[^20]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 322–323.

[^21]: Там же. С. 323. Б.В. Виленский считал, что в Русской Правде выделялась группа составов преступлений против семьи и нравственности (см.: Виленский Б.В. Лекции по истории государства и права СССР. Саратов, 1984. Ч. 1. С. 43).

[^22]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч.С. 326.

[^23]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 328-329.

[^24]: См.: Там же. С. 329.

[^25]: Там же.

[^26]: Там же. С. 330. И.А. Исаев тоже считает, что, хотя смертная казнь и не фигурирует в Русской Правде как вид уголовного наказания, но она на Руси применялась (см.: Исаев И.А. История государства и права России: Учебник для юридических вузов.М., 1996. С. 22).

[^27]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 330.

[^28]: Цит. по: Гумилев Л. Черная легенда. Друзья и недруги Великой степи. М., 2002. С. 463–464.

[^29]: Такого же мнения придерживался и известный отечественный историк права Н.П. Загоскин (см.: Загоскин Н.П. Очерк истории смертной казни в России. Казань, 1892. С. 21–29).

Известный русский специалист в области уголовного права Н.С. Таганцев, на мировоззрение которого оказали влияние классическая и социологическая школы уголовного права, а также, как справедливо отмечает В.А. Рогов, и этатические веяния (см.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 25), определял уголовное наказание как реакцию государства на преступление. Поэтому видел в смертной казни естественную замену штрафу, в чем заинтересовано, по его мнению, государство, а не потерпевший. Казнь становится, полагал Н.С. Таганцев, унифицированной государственной акцией именно потому, что месть дестабилизировала общество (см.: Там же. С. 58–59).

[^30]: Соловьев В. Указ. соч. С. 667.

[^31]: См.: Там же. С. 669.

[^32]: Безусловно, был прав Н.П. Загоскин, который более ста лет назад утверждал, что в ХV–VII вв. в русском обществе происходила борьба государственно-религиозного византийского элемента с естественными основами славянской нации. Это отражалось на введении, отмене и колебаниях применения смертной казни, начиная с древнего периода, в применении византийских способов лишения жизни, в борьбе христианства за ограничение казней (см.: Загоскин Н.П. Указ. соч. С. 21–29).

Известный российский специалист в области уголовного права Н.С. Таганцев, на мировоззрение которого оказали влияние классическая и социологическая школы уголовного права, а также, как справедливо отмечает В.А. Рогов, и этатические веяния (см.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 25), определял уголовное наказание как реакцию государства на преступление. Поэтому видел в смертной казни е стественную замену штрафу, в чем заинтересовано, по его мнению, государство, а не потерпевший. Казнь становится, полагал Н.С. Таганцев, унифицированной государственной акцией именно потому, что месть дестабилизировала общество (см.: Там же. С. 58–59).

По логике выдающегося ученого, смертная казнь должна была стабилизировать общество, но механизм такой стабилизации нам до сих пор непонятен.

[^33]: См.: Закон Судный людем. Краткая редакция / под ред. М.Н. Тихомирова. М., 1961. С. 24.

[^34]: См.: Ключевский В.О. Соч. М., 1965. Т. 1. С. 209–210.

[^35]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 1. С. 92.

[^36]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 342.

[^37]: См.: Там же. С. 313.

[^38]: Таганцев Н.С. О повторении преступлений. СПб., 1867. С. 224.

[^39]: См.: Попов В.И. Возникновение и развитие понятия рецидива преступления по русскому дореволюционному уголовному праву. Киев, 1971. Вып. 5. С. 145; Филимонов В.Д. Ответственность за рецидив по уголовному праву эксплуататорского общества. Томск, 1959. С. 135.

[^40]: См.: Бытко Ю.И. Понятие рецидива преступлений (исторический очерк). Саратов, 1978.

[^41]: Гумилев Л. Указ. соч. М., 2002. С. 225.

[^42]: М.М. Михайлов и П.Н. Дроздовский датировали ее 1440 г. (см.: Михайлов М.М. История русского права СПб., 1871. С. 221–222; Дроздовский П.Н. Главнейшие памятники русского права эпохи местных законов // Юридический вестник. М., 1884. № 5–6. С. 117–123); А.Н. Филиппов — 1446 г. (см.: Филиппов А.Н. Учебник по истории русского права (пособие к лекциям). Юрьев, 1914. Ч. 1. С. 127–129); И.Д. Беляев — 1456 г. (см.: Беляев И.Д. Лекции по истории русского законодательства. М., 1888. С. 291–297); Н.Д. Мартысевич — 1467 годом (см.: Мартысевич Н.Д. Псковская судная грамота. М., 1951. С. 8).

[^43]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 1. С. 321.

[^44]: См.: Там же. С. 329.

[^45]: См.: Там же. С. 324.

[^46]: Ю.Г. Алексеев считает, что Псковская Судная грамота является главным образом гражданско-правовым и гражданско-процессуальным законодательным актом в связи с высоким по тем временам экономическим развитием Псковского государства (см.: Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. Л., 1980. С. 14).

[^47]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 333.

[^48]: См.: Памятники русского права. Вып. 3. С. 192. Так же считают и авторы исследования «Российское законодательство Х–ХХ веков (т. 2, с. 184).

Оппонентов, видимо, смущает сам термин «рабство». Нашей психологии ближе термин «холоп». Это что-то свое, родное, хотя не более свободное, чем раб в древнем Риме, Египте и т. д.

Несколько позже в Судебнике 1497 г. в ст. 97 было сформулировано такое же положение, хотя слово «рабство» не упоминалось: в случае невозмещения вором ущерба потерпевшему в связи с неплатежеспособностью он выдавался потерпевшему головою, т.е. до отработки долга (см.: Сергеевич В.И. Русские юридические древности. СПб., 1902. Т. 1. С. 149).

[^49]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Хрестоматия по истории русского права. Ярославль, 1871. С. 129.

[^50]: Первые упоминания о ворах относятся к ХVI в. В эту эпоху воровством считалось лживое действие. Позже, к концу ХVII в., воровскими признавались казаки, которые не считались с существующей властью и ее законами И. Фойницкий отмечал, что в слово воровство в разные времена вкладывался разный смысл: изменническое действие, но необязательно имущественное преступление (см.: Фойницкий И. Мошенничество по русскому праву. СПб., 1871. С. 18).

До Петра I слово воровство употреблялось для обозначения и общеуголовного, и политического деяния. Позже под ним стали понимать исключительно кражу, а ее исполнителя — вором (подробнее об этом см.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 73).

[^51]: В качестве источников, лежавших в основе Судебника 1497 г., называют, кроме норм обычного права, также некоторые нормы Русской Правды, Псковской Судной грамоты, уставные грамоты правления наместников, законы московских князей (см., напр.: Иванцова И.В. Как сдать экзамен по истории государства и права России. Ростов н/Д, 1998. С. 61). Между тем названный Судебник был положен в основу Судебника 1550 г.

[^52]: См.: Сергеевич В.И. Указ. соч. С. 149.

[^53]: Сергеевский Н.Д. Наказание в русском праве ХVII века. СПб., 1887. С. 46.

[^54]: См.: Познышев С.В. Основные начала науки уголовного права. М., 1912. С. 473–476.

[^55]: См.: Викторский С.Н. История смертной казни в России и современное ее состояние. М., 1912. С. 65–66.

[^56]: См.: Рогов В.А. Указ. соч. 189.

[^57]: См.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 121.

[^58]: См.: Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. М., 1972. С. 419.

[^59]: См.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 193.

[^60]: См.: Сергеевский Н.Д. Русское уголовное право. СПб., 1896. С. 130.

[^61]: Правда, И. Берхин сообщает, что приведение в исполнение смертной казни посредством сожжения применялось в России редко (см.: Берхин И. Сожжение людей в России в XIII-ХVIII вв. // Русская старина. 1985. Т. 45. С. 189–191). Есть и другое мнение. Н.И. Костомаров сообщает, например, что во времена Бориса Годунова, возвратившего Россию во времена не менее жестокой опричнины, чем при Иване Грозном, всюду подслушивали, не говорят ли чего о Борисе, не ругают ли его, а виновных жестоко наказывали — жгли на огне, резали языки, сажали на кол (см.: Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Кн. 2. СПб., 1904, т. IV, V, VI. С. 100). О причинах, обусловивших опричнину в России, и ее проявлениях см.: Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве ХVI–ХVII вв. СПб., 1901. С. 156; Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1975. С. 16–21; Рогов В.А. Указ. соч. С. 147.

[^62]: См.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 106.

[^63]: Там же. С. 107.

[^64]: Подробнее об этом см.: Труайя А. Иван Грозный. М., 2003.

[^65]: См., напр.: Ломброзо Ч. Преступный человек, изученный на основании антропологии и тюрьмоведения. М., 1871.

[^66]: См.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 62

[^67]: См.: Гутнова Е.В. Классовая борьба и общественное сознание крестьянства в средневековой Западной Европе (XI–ХV вв.). М., 1984. С. 110–120.

[^68]: Ни Псковская Судная грамота, ни Судебник 1497 г. не знали лишения свободы как вида уголовного наказания. Тюрьмы появляются только в первой половине ХVI в. и В.А. Рогов связывает это с тем, что преступность в то время приобрела массовый и организованный характер, что побудило государство активизировать борьбу с «лихими людьми» (см.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 244). Первоначально местами лишения свободы были частные тюрьмы князей и крупных феодалов, позже — монастыри, а затем — тюрьмы, которые к 80-м годам ХVI в. были распространены повсеместно.

[^69]: Подробнее об этом см.: Бытко Ю.И. Учение о рецидиве преступлений в российском уголовном праве. История и современность. Саратов, 1998. С. 26.

[^70]: В значительной мере Соборное Уложение обязано было своим содержанием Указной книге разбойного приказа. Всего же за период с 1550 по 1624 гг. было принято пять указных книг приказов (подробнее об этом см.: Владимирский-Буданов М.Ф. Судебник 1589 г. Его значение и источники. Киев, 1902).

[^71]: В течение многих столетий уголовное законодательство Руси (России) исповедовало, как принято считать, принцип объективного вменения. П. Колоссовский, в частности, утверждал, что доминирование объективной стороны характерно для всех законодательств на низкой ступени развития (см.: Колосовский П. Очерк исторического развития преступлений против жизни и здоровья. Опыт исследования по русскому праву. М., 1857. С. 77). Однако, как отмечалось, уже Русская Правда наметила очертания субъективного вменения. Поэтому, думается, В.А. Рогову, утверждающему, что в России лишь с начала ХVII в. начинает постепенно внедряться принцип субъективного вменения, следовало бы сделать соответствующую оговорку (см.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 57, 181). Он связывает свое утверждение с тем, что в ХVII в. властители России пытались утвердить в законе справедливость, и это проявлялось, в частности, в равнозначности и эквивалентности уголовных наказаний. В связи с этим утвердился принцип талиона (воздаяние равным за равное), в том числе и символический талион, например, заливание горла металлом за подделку денежных знаков.

Видимо, он некритически воспринял утверждение П. Колоссовского о том, что доминирование объективной стороны характерно для всех законодательств на низкой ступени развития (см.: Колоссовский П. Указ. соч. С. 77).

В.А. Линовский тоже считал, что Соборное Уложение отражало стремление к утверждению справедливости через принцип талиона (см.: Линовский В.А. Исследование начал уголовного права, изложенных в Уложении Алексея Михайловича. Одесса, 1847. С. 89).

Н.Д. Сергеевский, напротив, исходил из того, что в ХVII в. не существовал принцип талиона (см.: Сергеевский Н.Д. Наказание в русском праве ХVII в. М., 1899. С. 3–5).

[^72]: См.: Рогов В.А. Указ. соч. С. 46–47. До него подобное обоснование было представлено М.Ф. Владимирским-Будановым (см.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 336), С. Гирберштейном (см.: Гирберштейн С. Записки о московитских судах. СПб., 1900. С. 60), А. Кистяковским (см.: Кистяковский А. Исследование о смертной казни. Киев, 1877. С. 88– 89), А. Богдановским (см.: Богдановский А. Молодые преступники. СПб., 1871. С. 301).

[^73]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 2. С. 91.

[^74]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 337.

[^75]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 3. С. 134.

[^76]: Там же. С. 150.

[^77]: См.: Там же. С. 86, 88. Ст. 6 и 9.

[^78]: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 339.

[^79]: М.Ф. Владимирский-Буданов лишь констатирует данный факт, не пытаясь его объяснить с точки зрения генезиса и динамики развития российского государства в качестве естественного преемника монголо-татарской империи, для которой веротерпимость была основой ее выживания и долголетия. А вот по сведениям Л.Н. Гумилева, ордынские властители были исключительно веротерпимы, они принимали любую религию: православие, ислам, теистический буддизм. Исключение составляло католичество. Русская церковь, к нашему счастью, пользовалась покровительством ханов татаро-монгольской империи до такой степени, что в их столице Сарае была открыта православная епископия (см.: Гумилев Л.Н. Черная легенда. М., 2002. С. 221).

[^80]: Л.Н. Гумилев писал по поводу окна, которое Петр I «прорубил в Европу»: «Через окно подули европейские идеи. Началась европеизация правящего класса с усиленным привлечением к этому классу иностранцев. Та стройная «подсознательная философская система», которая в Московской Руси объединяла в одно целое религию, культуру, быт и государственный строй и на которой держалась вся русская жизнь, стала подрываться и разрушаться. А вследствие этого основой государственности неизбежно должна была стать голая сила принуждения» (курсив мой. — Ю.Б.). См.: Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 463.

[^81]: См., напр.: Софроненко К.А. Соборное Уложение 1649 года — кодекс русского феодального права. М., 1958; Юшков С.В. История государства и права СССР. 4-е изд. М., 1961. Ч. 1 С. 277–278.

[^82]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 3. С. 77.

[^83]: См.: Там же. С. 83–257.

[^84]: Родоначальником этатического (легистского, позитивистского) правопонимания признается Т. Гоббс, по мнению которого, верховная суверенная власть государства-Левиафана имеет абсолютный характер и ничем не ограничена, эта власть обширна настолько, насколько «только это можно себе представить» (см.: Гоббс Т. Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М., 1986. С. 171). Подробнее об этатическом подходе к праву, закону см.: Нерсесянц В.С. Правовой закон и правовая законность // Правотворчество и законность. М., 1999.

[^85]: Н.Д. Сергеевский писал, что отрезание ушей у преступников имело особое, чисто полицейское, значение в качестве меры предосторожности и как неизгладимой справки о судимости (см.: Сергеевский Н.Д. Указ. соч. С. 141).

[^86]: Смертная казнь могла быть применена по 35 статьям Соборного Уложения (см.: Виленский Б.В. Указ. соч. С. 115).

[^87]: Некоторые авторы ошибочно считают, что только в Соборном Уложении как новое явление стал различаться рецидив преступлений (см.: Алихаджаева И.С._, _Даурова Т.Г._, _Лиценбергер О.А. Указ. соч. С. 16). Понятие рецидива преступлений было известно, как отмечалось ранее, уже в XIV в. (см.: Бытко Ю.И. Указ. соч. С. 13 и сл.).

[^88]: См.: Ромашкин П.С. Основные начала уголовного и военно-уголовного законодательства Петра I. М., 1947. С. 14.

[^89]: См.: Латкин В.Н. Учебник истории русского права периода Империи (ХVIII–XIХ вв.). 2-е изд. СПб., 1909. С. 19. Об этом же см.: Шворина Т.И. Воинские артикулы Петра I. М., 1940. С. 14; Шаргородский М.Д. Наказание по уголовному праву эксплуататорских государств. М., 1957. С. 260; Шорохов А.П. К вопросу о применении воинских артикулов Петра I 1715 г. в общих (гражданских) судах // Актуальные вопросы правоведения в общенародном государстве. Томск, 1979.

[^90]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 361.

[^91]: См.: Ст. 195 Артикула воинского / Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 4. С. 363.

[^92]: Там же. С. 357.

[^93]: См.: Там же.

[^94]: Там же. С. 356.

[^95]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 364.

[^96]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 364.

[^97]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 368.

[^98]: Подробнее об Артикуле воинском см.: Шварина Т.И. Воинские Артикулы Петра I. М., 1940. С. 35.

[^99]: Наказ Екатерины II не был законодательным актом. В нем императрица сформулировала основные положения, на которых должно базироваться готовившееся новое законодательство. Ф.М. Решетников сообщает, что Наказ был написан с учетом идей Ч. Беккариа («О преступлениях и наказаниях») и Ш. Монтескье («Дух законов). Почти половина всех статей Наказа (227 из 526) была посвящена проблемам уголовного права, остальная — проблемам уголовного процесса. 27 статей написаны лично Екатериной II (см.: Решетников Ф.М. Беккариа. М., 1987. С. 33).

[^100]: Труайя А. Екатерина Великая. М., 2003. С. 34.

[^101]: См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 371.

[^102]: Там же. С. 372.

[^103]: Там же.

[^104]: См.: Солодкин И.И. Очерки по истории русского уголовного права. Л., 1961.

[^105]: Подробнее об истории создания и теоретической основе Уложения 1845 г. см.: Архипов И.В. Систематизация уголовного законодательства России в 30–70-е годы XIХ века. Саратов, 1997.

[^106]: См.: Архипов И.В. К истории Уложения о наказаниях 1845 г. // Правоведение. 1990. № 6.

[^107]: См.: Валентинов В. Листая старинный фолиант // Москва, 1987. № 9. С. 174–175. Прав был Р. Йеринг, утверждавший, что «обеспеченность права зависит исключительно от энергии народного правосознания. Сила и значение законов всегда стоят на одном уровне с моральной силой правосознания. Вялое правосознание обусловливает собой непрочность права; здоровое, сильное национальное правосознание служит указанием прочности права; прочность, обеспеченность права есть дело рук самого народа, она есть благо, которое не дается историей даром, не подарено ею ни одному народу, а приобретается путем трудной борьбы» (см.: Йеринг Р. Цель в праве. СПб., 1881. С. 277).

[^108]: См.: Труайя А. Александр II. М., 2003. С. 139.

[^109]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 6. С. 170. Александр II подписал указ о запрете на порку, клеймение каленым железом и любые другие телесные наказания. Однако и после этого порка сохранялась в отношении крестьянина, приговоренного к этому не помещиком, а другим крестьянином. Наказание шпицрутенами предусматривалось за серьезные проступки в дисциплинарных ротах и тюрьмах (см.: Труайя А. Указ. соч. С. 114).

[^110]: См.: Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 6. С. 167–169.

[^111]: См., напр.: Курс советского уголовного права / под ред. А.А. Пионтковского, П.С. Ромашкина, В.М. Чхиквадзе. М., 1970. Т. 1. С. 51–53.

[^112]: См.: Там же.

[^113]: СУ РСФСР. 1919. № 66. Ст. 590.

[^114]: См.: Курс советского уголовного права. С. 68.

[^115]: Курс советского уголовного права / под ред. А.А. Пионтковского, … С. 86.

[^116]: См.: Курс советского уголовного права. Л., 1968. С. 461–462..

[^117]: Подробнее см.: Бытко Ю.И. Личность виновного как одно из обстоятельств, подлежажих учету при назначении наказания // Личность преступника и уголовная ответственность. Саратов, 1987.

[^118]: Некоторые современные исследователи дают одностороннюю оценку Руководящим началам, отмечая, что этот документ значительно уступал «дореволюционному уголовному законодательству» (см., напр.: _Алихаджаева И.С._, _Даурова Т.Г._, Лиценбергер О.А. Указ. соч. С. 31). Действительно, по уровню законодательной техники и глубине теоретического обоснования определенных законодательных конструкций он иногда уступал Уложению 1845 (в его известных редакциях) и Уложению 1903 гг. Однако, это был документ, сыгравший в новых исторических условиях роль Наказа Екатерины II. Он был достаточно сильно теоретически обоснован, поскольку его проект составлялся если и не самыми выдающимися, то, без всякого сомнения, талантливыми российскими юристами. И не надо забывать, что перед ними была поставлена совершенно конкретная политическая задача — создать такой «Наказ», который бы содержал в себе основы будущего уголовного законодательства государства социалистического, этатического типа. Отрицать, что Руководящие начала с этой задачей справились блестяще, было бы ложью перед историей.

[^119]: См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 236–237.

[^120]: См.: Там же. С. 286–287.

[^121]: Подробнее см.: Нерсесянц В.С. Правовой закон и правовая законность // Правотворчество и законность. М., 1999. С. 14.

[^122]: См.: СУ РСФСР. 1922. № 15. Ст. 153.

[^123]: См.: III сессия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета IХ созыва // Бюллетень № 3. С. 29.

[^124]: См.: II сессия Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР. — Бюллетень № 4. С. 598.

[^125]: См.: СЗ СССР. 1934. № 33. Ст. 255.

[^126]: Республиканским законодательным органам предоставлялось право самостоятельно решать следующие вопросы: о возрасте уголовной ответственности; о порядке зачета предварительного заключения; об условиях применения условного осуждения; о длительности сроков давности; о видах уголовных наказаний (см.: ст. 8, 10, 13, 18, 37 Основных начал).

[^127]: Подробнее об истории института судимости в отечественном уголовном праве, ее целях и методике исчисления сроков погашения судимости см.: Бытко Ю.И. Рецидив, отдаленный во времени: Уголовно-правовое и криминологическое исследование. Саратов, 1984.

[^128]: См.: СУ РСФСР. 1929. № 82. Ст. 796.

[^129]: В 1956 г. А. Шелепин в справке, подготовленной для Н.С. Хрущева к ХХ съезду КПСС о количестве репрессированных в период культа личности Сталина, сообщал, что только с января 1935 г. по июль 1961 г. их насчитывалось 19 миллионов 840 тысяч человек. 7 миллионов были расстреляны или умерли от пыток (см.: Литературная газета. 1991. 30 апр.). Ясно, что среди миллионов погибших находились главным образом так называемые «враги» народа. Как ясно и то, что в это число входили и расстрелянные профессиональные и привычные преступники.

Законодательной базой этих репрессий с полным основанием можно назвать Постановление ВЦИК РСФСР от 26 марта 1928 г. «О карательной политике и состоянии мест заключения», которое предлагало самые суровые меры, вплоть до физического истребления, в отношении профессиональных и привычных преступников (подробнее об этом см.: Бытко Ю.И. Учение о рецидиве преступлений в российском уголовном праве. История и современность. Саратов, 1998. С. 36).

[^130]: См., напр.: Пионтковский А.А. Меры социальной защиты и УК РСФСР // Сов. право. 1923. № 3 (6). С. 52. Подробнее об этом см.: Бытко Ю.И. Учение о рецидиве преступлений в российском уголовном праве. С. 36 и сл.

[^131]: ВСНД СССР и ВС СССР. 1959. № 1. Ст. 6.

[^132]: См.: Научно-практический комментарий Уголовного кодекса РСФСР. М., 1964. С. 6; Сергеева Т.Л. Основания уголовной ответственности по советскому уголовному праву // Учен. зап. ВЮЗИ. М., 1964. Вып. 1 (18). С. 15; Важный этап в развитии советского права // Сб. ВИЮН.М., 1960. С. 24–28 и сл.

[^133]: См.: Трайнин А.Н. Общее учение о составе преступления. М., 1957. С. 4; Пионтковский А.А. Учение о преступлении по советскому уголовному праву. М., 1961. С. 106; Герцензон А.А. Об Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик. М., 1959. С. 22; Кудрявцев В.Н. Состав преступления. М., 1957. С. 14 и др.

[^134]: См., напр.: Лясс Н.В. К вопросу об основаниях уголовной ответственности // Вестник Ленингр. ун-та. 1960. № 17. С. 132.

Подробнее по этому вопросу см. последующие разделы данной работы.

[^135]: Подробнее об этом см.: Ной И.С. Сущность и функции уголовного наказания в советском государстве. Саратов, 1973. С. 31–52.

[^136]: См.: ВВС СССР. 1959. № 1.

[^137]: См.: ВВС РСФСР. 1960. № 40. Ст. 591.

[^138]: А.С. Михлин сообщает, что в шестидесятые годы число приговоренных к смертной казни исчислялось тысячами (см.: Михлин А.С. Смертная казнь: «за» и «против» // Рос. газета. 1997. 1 апр.

[^139]: См., напр.: Курс советского уголовного права. М., 1970. Т. 4. С. 154.

[^140]: А.Ф. Зелинский еще в 1980 г. понимал, что идея особо опасного рецидивиста тесно связана с теорией опасного состояния личности. Поэтому, стремясь дистанцироваться от последней, находил оправдание понятию особо опасного рецидивиста в том, что применяемые в отношении этих лиц профилактические меры не обладают карательными свойствами (см.: Зелинский А.Ф. Рецидив преступлений: Структура, связи, прогнозирование. Харьков, 1980. С. 142.)

Сторонниками законодательного закрепления понятия особо опасного рецидивиста являются М.В. Феоктистов (см.: Феоктистов М.В. Ответственность особо опасных рецидивистов по уголовному законодательству Российской Федерации: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 1996), Ю.И. Скуратов (см.: Скуратов Ю.И. Судебно-правовая реформа и вопросы борьбы с преступностью // Прокуратура и правосудие в условиях судебно-правовой реформы. М., 1997. С. 10–11) и др.

Подробнее об этом см.: Бытко Ю.И. Учение о рецидиве преступлений в российском уголовном праве. История и современность. Саратов, 1998. С. 169 и сл.

[^141]: См.: Якубов А.Е. Время совершения преступления и обратная сила уголовного закона, устраняющего преступность деяния // Вестник Моск. ун-та. Сер. 11, Право. 1997. № 3. ]

Сборник Оглавление Назад Вперёд